Подобным образом английские рикардианцы «развивали» учение Дэвида Рикардо, который умер в 1823 году.
Буржуазная политическая экономия оставляла «отцов-основателей» только как иконы, прямо или прикрыто объявляя их устаревшими.
Вскоре она начала полностью рвать с трудовой теорией стоимости, не говоря уже о социальных следствиях этой теории. В 70-х годах XIX века начала развиваться так называемая субъективная школа в политической экономии. Усложненный и усовершенствованный экономический анализ был поставлен на службу идеям, совершенно лишенным того прогрессивного содержания, которое было в учении Смита — Рикардо.
Но еще ранее у Смита и Рикардо явился другой наследник, которого они никак не могли предвидеть: политическая экономия пролетариата — марксизм. Этого буржуазная наука до сих пор не может им простить.
Современный американский историк экономической мысли Джон Фред Белл, разоблачая «заблуждения» Смита, говорит:
«Утверждение, что труд должен считаться причиной и источником всякой стоимости, является серьезнейшим из всех заблуждений, но именно на этой предпосылке покоится теория стоимости в социалистических доктринах».
Другой американец, Пол Дуглас, выражается следующим образом:
«Итак, именно на вигских[7] страницах «Богатства народов» надо искать источник идей английских социалистов, а также и теоретической системы Карла Маркса».
…Маркс работал яростно. Из недр Национальной библиотеки к его столу подходили все новые и новые отряды книг. С непостижимой скоростью его рука скользила по бумаге, оставляя затейливую вязь строчек.
Французские цитаты прерывались короткими саркастическими или одобрительными замечаниями по-немецки. Англичан он сначала попробовал читать в подлиннике, но его знания английского языка не хватало, он терял время и раздражался. Пришлось перейти на французские переводы. Тетради записей и набросков стремительно плодились.
Иногда, просидев день в библиотеке, Маркс продолжал работу и дома. Случалось, что он почти не спал три-четыре дня сряду и становился раздражителен и резок. Только два человека действовали на него тогда успокаивающе — Женни и его новый друг и старый парижанин Генрих Гейне. Женни ходила на последнем месяце беременности.
У Гейне были свои огорчения и печали, и он нес их в маленькую квартирку Марксов. Точно сталь о точило, его едкий ум оттачивался на учености и твердых принципах доктора Маркса, и от их беседы сыпались искры блеска, остроумия и сарказма. Да и фрау Маркс не оставалась безучастной слушательницей.
Маркс и Женни приехали в Париж в октябре 1843 года, вскоре после свадьбы. Пять месяцев труда вложил он в выпуск первого и единственного номера «Немецко-французского ежегодника», широко задуманного демократического издания, которое Маркс тянул к социализму. Он заканчивал две свои собстпенные статьи, читал чужие, вел переписку с издателем и жестокие споры со вторым редактором — Арнольдом Руге, революционность которого линяла на глазах.
Маркс штудировал французов прошлого века — Гольбаха, Гельвеция, Руссо — и социалистов-утопистов текущего века. Едва хватало времени на французские и немецкие газеты. Через немцев, давно живших в Париже, Маркс сошелся с социалистами разного толка, бывал у рабочих.
Наконец в феврале 1844 года «Ежегодник» вышел. Больше всего радовала в нем Маркса присланная из Англии статья молодого Энгельса, с которым он несколько холодно впервые встретился два года назад в Кёльне. Этот розовощекий франт оказался совсем не тем, за кого Маркс принял его тогда.
Статья по политической экономии была яркая, задорная и поразительно близкая по мыслям к теперешним взглядам Маркса.
«XVIII век, век революции, революционизировал и политическую экономию», — писал Энгельс. Но, как и в политике, революция в этой науке была буржуазной. В конечном счете она лишь обосновала строй наемного рабства. «Новая политическая экономия, система свободы торговли, основанная на «Богатстве народов» Адама Смита, оказалась тем же лицемерием, непоследовательностью и безнравственностью, которые во всех областях противостоят теперь свободной человечности».
Пользу от буржуазной политэкономии критик видел в том, что она, не сознавая этого, обнажает дикий эгоизм частных интересов и тем самым «прокладывает путь тому великому перевороту, навстречу которому движется наш век, — примирению человечества с природой и с самим собой».