– Сука, сука, оттрахал меня, трахнул в рот. Пусти, ладно… я хочу домой, к Андрюше.
Кто это, – подумал я, – сын или муж?
Я разбудил сонного таксиста, побарабанив пальцами по стеклу машины. Он открыл дверь и спросил куда ехать.
– В Кунцево, – трезвым и злым голосом бросила Наташа, садясь на заднее сиденье.
– Пятьсот, – сказал таксист.
Наташа кивнула.
– Деньги есть? – спросил я, доставая свой бумажник. Она искоса глянула на меня и еще злее, чем говорила «в Кунцево», рассмеялась и отвернулась.
Последнее что я помню: пока таксист прогревал мотор, в ее глазах, глядящих прямо перед собой, были боль и четкое, внятное сожаление. Целые миры сожалений, потерь, предчувствий, обид вились и сталкивались в ее глазах. Потом, видимо случайно, она заметила свое отражение в автомобильном зеркале – и тут же выражение ее лица изменилось. Наташа полезла в сумочку, щелкнула замком, достала пудреницу, открыла ее и с сосредоточенным видом стала приводить себя в порядок. Теперь в ее темных, похожих на перламутровые пуговицы глазах не осталось и тени воспоминания о только что случившемся: о сталкивающихся и разбивающихся мирах.
В этот момент машина тронулась с места.
Я посмотрел, как такси вырулило на освещенный проспект. И затем, сунув руки в карманы куртки, тоже вышел на освещенный фонарями тротуар и пошел вдоль дороги, подставляя прищуренные глаза летящим навстречу пушистым искристым снежинкам.
«Белые мухи…» – снова вспомнил я.
Через год
Через год, в ту ночь, когда я улетал в Египет, Сид сказал трем зашедшим к нему в «Офис» знакомым, что он устал и хочет побыть один.
Сид оставил их в гостиной с дымящимися папиросами марихуаны, а сам лег в темноте библиотечной комнаты на диван и, слушая дурашливый смех за стеной на фоне музыки Уэббера, думал о том времени, когда он перестанет быть Сидом и станет обычным Богданом Игоревичем Сидниковым – тем самым, чье имя выведут на его надгробном камне. Ему было странно, что это время когда-нибудь наступит, как и то, что придет смерть. Он даже впервые подумал: а к чему он, Сид, живет? Не зачем, не почему, а именно – к чему? Может, лучше умереть нынешним, – размышлял Сид, и легкий холодок тревоги прошел по его телу. Но выработанное за годы написания реального романа спокойствие победило. Однако и депрессия, свойственная всем писателям, в том числе и реальным, все-таки коснулась его своим прохладным пером. Сид размышлял о своем самом сокровенном комплексе: о том, что он девственник – потому что не знает любви. Он знал: по книгам, фильмам, ощущениям, предположениям, – что такое любовь. Но никогда до своих двадцати четырех лет не испытывал этого чувства.
Отворилась дверь, и вошла девушка – одна из тех двоих, что были сегодня у него в гостях.
«Они там занялись любовью», – сказала девушка про оставшихся в гостиной парня и свою подругу.
Он молчал, глядя на ее силуэт. Это была Оксана, его однокурсница, с которой он по пьянке переспал год назад под Новый год и которую называл, как и все ее знакомые, Ксю.
«Ты спишь?» – осторожно поинтересовалась Ксю. «Да нет», – ответил Сид и подумал: «Они там занялись соитием».
«Я подумала, Сид, что тебе тут скучно, наверное…» «Мне не скучно. Мне пусто», – сказал он.
Ксю подошла ближе и села к нему на край кровати.
«Я могла бы… – осторожно сказала она, – ай, мне надоели эти придурки, они там третий трах завели уже поди. Хочешь и ты со мной? Просто так, по-хорошему. Я не курила траву, не хотелось…» «Я не прочь», – сказал он.
Его слова были не совсем правда, но все же не ложь. Ксю стянула с Сида бриджи и стала массировать его член, который быстро набух и встал.
«Какой же он у тебя, вау, никогда не думала, – с улыбкой говорила Ксю, осматривая орган и постукивая по нему пальцем, – вырос он, что ли, за год?» Она встала, быстро сняла юбку, трусики, помассировала себе влагалище и взгромоздилась на него верхом.
«О чем ты думаешь?» – спросила она, покачиваясь на нем, засунув пальцы правой руки себе во влагалище. «О том, что я никогда никого не любил», – сказал Сид. «Ой, маленький, ну еще ведь полюбишь! А вдруг, например, меня?» – нежно заулыбалась Оксана.