Адаптируйся.
Полюби то, что отвратительно, посмейся тому, что не смешно, стань добрым к тому, что агрессивно, равнодушным к тому, что несправедливо. Одно из психотерапевтических упражнений: стоя перед зеркалом каждый день, улыбаться и весело говорить себе, что ты сильный, влиятельный, удачливый, красивый, умный. А потом идти на улицу, в мир. Навязывание своему лицу улыбки рано или поздно изменит настроение твоей осьминожьей души, и она тоже начнет по утрам улыбаться – как бы станет по утрам зубы чистить, как и ты.
Адаптируйся.
Мой коридорный копт Эни удивил меня за эти дни. Однажды он тихо постучался в номер, и когда я открыл, несколько смущенно спросил, не налью ли я ему виски. У него было хмуро-жалостливое лицо, в руке он держал маленький стеклянный стаканчик. Когда Эни выпил грамм сорок «Джеймесон», лицо его засветилось сознанием глубочайшего счастья. Я даже ему позавидовал, вспомнив, как когда-то в глубоком детстве попробовал впервые привезенную из Москвы пепси-колу и тоже примерно так же был счастлив.
Зря я ему, конечно, налил. Здешний мир не ведает деликатности. На следующий день, рано утром, Эни вновь постучался и уже панибратски спросил виски, но я ему отказал, скривив гримасу и промямлив нечто вроде: «No, I am very busy». Странная форма отказа, правда? К вечеру, вернувшись с пляжа, я обнаружил, что содержимое бутылки «Джеймесон» немного уменьшилось. Было неизвестно, использовал ли при этом Эни свой стаканчик или прикладывался к бутылке губами. Я вылил остатки виски в раковину, а бутылку выбросил в мусорное ведро.
Было шесть вечера. Я встал, принял душ, побрился. Спустившись в холл, спросил ужин. Мечтательно улыбчивый Муххамед мягким жестом пригласил меня сесть за стол, сам вышел из-за стойки и скрылся в двери возле лестницы. Я сидел и смотрел вправо, на стену за колонной, где висели трое часов. На одних было показано время в Берлине, на вторых в Каире, на третьих – в Москве.
Муххамед принес на подносе ужин – тонкие темные лепешки, политый коричневым соусом рис, тарелку с длинными кусками тушеного мяса, два персика и киви на блюдце. «Сок или пиво?» – спросил он. «Стелла», – сказал я. Муххамед вытащил из стоящего возле стойки холодильника бутылку пива, изящно, – было видно, что ему нравится вести себя вот так, – наполнил пивом стакан и изящно поставил рядом бутылку.
Я начал есть, и он отошел, грустно улыбаясь, если мы встречались глазами. Над стойкой работал телевизор – там шли арабские музыкальные фильмы, по театральности напоминающие индийские, и Муххамед с меланхоличной завороженностью, подперев рукой щеку, смотрел на экран. Была в Муххамеде какая-то гуттаперчевая пластичность и тихая, даже почти интеллигентная задумчивость. И в то же время не хватало в нем, как мне казалось, чего-то настоящего. Еда была под стать Муххамеду: без изысков вкуса, но если запивать ее светлым холодным пивом, неплохо и сытно.
Поев, я подошел к стойке, расплатился за пиво и оставил Муххамеду три фунта чаевых. Он улыбчиво поблагодарил. Я спросил, давно ли он работает в этом отеле.
– Год, – ответил Муххамед, – прошел курсы для служащих отелей и приехал в Хургаду из маленькой деревни под Каиром.
– Ну и как?
– Здесь другая жизнь: цивилизация, деньги, – с доверительной улыбкой сказал он. – Конечно, в пятизвездочном отеле больше чаевых, но все же неплохо. И девушки кругом очень красивые…
Он поинтересовался, чем я занимаюсь в Москве и сколько зарабатываю.
Сейчас ничем, ответил я, а раньше получал на телевидении полторы тысячи долларов в месяц. Иногда больше.
Муххамед улыбчиво посочувствовал:
– Мало, наверное? У вас такая дорогая страна, я видел по телевизору. Мне нравится Россия.
– Чем? – спросил я.
– Тут ваши девушки русские в отеле есть, – сказал Муххамед с выражением меланхоличного счастья на лице, – ты познакомился с ними?
– Нет, они не захотели знакомиться.
– Это нехорошо, – печально покачал головой Муххамед. – Они и со мной не хотят знакомиться. Плохо без женщины. У вас, людей с Запада, обычно все с девушками, у нас – нет…
Он произносил английское слово «girl» протяжно-мечтательно, закатывая глаза: «ги-и-ирл».
– А у тебя есть девушка, Муххамед?
– Есть. Она живет в моем родном селе под Каиром. Но мы не можем с ней пожениться. Это очень трудно в Египте, у меня мало денег для свадьбы.