– Спасибо, – сказала Ева, вытерев губы. Вкус рвоты во рту был отвратителен. – Ты мог бросить.
Глеб закинул ремень автомата на плечо и сказал:
– Не мог. Человек я или хрен собачий?
Улыбнулся. И Ева попробовала, но губы точно склеились. Глеб прав: он человек. А Тод нет.
– Стоять можешь?
Может. Ева все может. Она вообще сильная и уже однажды умирала. Это не страшно. Немного больно и все.
…прозрачная трубка вены выползала из руки и стеблем лианы обвивала металлическую стойку. На стойке покачивался пластиковый пакет, испещренный письменами. Буковок было много, но они расползались, как муравьи.
Муравьи-муравьишечки. Белые яйца, ленивые личинки под присмотром заботливых нянек, фуражиры и солдаты. А венцом пирамиды – матка. Крупная, беспомощная, способная лишь жрать и откладывать яйца.
– На золотом крыльце сидели царь… – зазвенел над ухом механический голосок. Ева хотела повернуть голову, но не смогла.
– …царевич, король… – на полуслове музыка оборвалась. Заскрипела пружина, заскрежетал язычок по стальной пластине. И чья-то рука смежила веки Евы. Но свет не погас, он пробивался сквозь тонкую кожу, принося желтизну жижи в пакете и синие буквы-муравьи.
– До свиданья, портной.
Холодные губы коснулись лба.
До свиданья, Ева. Жаль, что иначе попрощаться не вышло. А еще у твоих духов запах горелого мяса.
Тушили. Бежали, тянули ребристые кишки шлангов, катили бочки реактивов и, смешав воду с газом, заливали огонь пеной. Огонь поддавался. Люди работали.
– Ты, придурок, ты чего творил? – Глеб орал. Рядом орал. На кого?
На Тода. Зачем? Ева не знала.
– Ваши претензии не уместны, – встав на одно колено, андроид ощупывал девчонку. Заботливый. О Еве бы кто так позаботился. Она осторожно сжала кулаки и разжала. Ссаженная кожа жжется. Сукровица ломается. Надо идти в дом. В доме есть чемодан, а в чемодане есть лекарства.
– Ладно меня, но ты ж ее бросил! – Глеб ткнул стволом в Еву. Тод повернулся, смерил Еву насмешливым взглядом и сказал:
– Джентльмен всегда уступит не только место даме, но и даму другому джентльмену.
Айне подняла с земли гильзу и, внимательно осмотрев, лизнула.
– Она же погибнуть могла!
– И что?
– Глеб, успокойся, – сказала Ева, пряча руки в карманы. За разодранную кожу было стыдно. И еще за то, что ее едва-едва не убили. – У него программа. И ему действительно плевать. Ей тоже. Правда?
Пожав плечиками, Айне выронила гильзу и подняла круглый камушек. Подбросив на ладони, она перехватила камень и швырнула в Еву. Камушек стукнул по лбу, и Айне сказала:
– Теперь ты убита. Формально.
Ее улыбка, впервые за все время искренняя, добила остатки Евиного терпения. И Ева бросилась на наглую мелкую тварь. И почти дотянулась, почти стерла пощечиной насмешку.
Тод перехватил руку. Сдавил до хруста. Вывернул. Кулак его вошел в мягкий Евин живот, выдавливая из легких воздух. Еву сложило пополам. Заскулив от боли, она сползла на землю.
– Отпусти ее, – ласково попросил Глеб, передергивая затвор. И Тод послушал. Он разжал руку, повернулся, наступив на Евину ладонь, и неторопливо двинулся на дуло.
– Тод, не надо убивать, – попросила Айне, присев на землю. Она скрестила ноги и уперла локоть в колено.
Ева пыталась вдохнуть.
Глеб – нажать на спусковой крючок. Не успел. Движения Тода стали размытыми. Шлепнулся на землю автомат, проехал и остановился, повернувшись черным зрачком дула к Еве.
– Теперь что? – поинтересовался Тод и, церемонно поклонившись, предложил. – Предлагаю вам, сударь, разрешить наш конфликт, не прибегая к помощи оружия.
– Всецело к вашим услугам.
Сумасшедшие!
Кашель раздирал Еву. Зато получилось сделать вдох. И сесть. И руку с отпечатком чужого сапога спрятать подмышку. А плакать Ева не станет. Не на глазах мелкой дряни, которой любопытно посмотреть на чужие слезы. Дрянь разочарованно отвернулась.
– Останови его, – прохрипела Ева. Изо рта текла слюна, бледно-розовая как соседкины лифчики. И не вытиралась. Ева терла, а слюна растягивалась тонкой нитью. Безразмерная. И когда все-таки разорвалась, Глеб ударил.
Заводной боксер на игрушечном ринге. Двигается правильно. Бьет правильно. Не добивает только. А Тод ждет, с легкостью уходя от ударов.
– Останови! – попросила Ева, садясь. Она подтянула ноги к груди, прижала ладони к животу и повторила просьбу: – Останови, пожалуйста.
– Повреждения, не совместимые с жизнью, нанесены не будут. Теоретически, – уточнила Айне.
Сука она. И людей бы, хоть кого-то нормального, способного остановить это безумие. Она закрыла глаза, абстрагируясь, от происходящего, и замурлыкала под нос старую считалочку: