– Н-не знаю.
– И я не знаю. Значит, жужжит в голове. Ну что, пойдем.
– Куда?
– В гости. Кто ходит в гости по утрам…
– До утра пять часов и пятнадцать минут, – отрапортовала Кира, разве что каблуками не лязгнула, хотя на ней тапочки. Мягкие такие тапочки, в которых удобненько будет по больнице передвигаться.
Нет уж, собственные ботинки Глебу роднее.
– Не важно, радость моя, – Глеб согнул и разогнул руку. Кровотечение остановилось. – Где ты, там и утро.
Синяки почти сошли. Даже ребра в коконе бинтов почти не болели. Везет. А что, Глебу всегда везло, и почему бы сегодняшний вечерок не счесть продолжением везения?
Кира – дура. Хорошо звучит, конечно, но смысл в ином. Если Глебу охота дорыться до сути происходящего, то моментец самый подходящий. Кирочка ляжет спать, а Глеб…
Что-нибудь придумает.
Он всегда чего-нибудь да придумывал.
– Миледи, предлагаю тебе руку почти задаром. Сердце, если не возражаете, попридержу. И все-таки, добрый ангел мой, луч света в этом царстве мрака, скажи, где ты живешь?
– Освещение работает в режиме экономии, – не замедлила просветить Кирочка, положив лапку на сгиб локтя. – Покидать пределы здания не разумно.
Кто бы говорил о разуме…
Глеб поцеловал руку и мягко поинтересовался:
– Но все-таки…
Все-таки она его вывела. Полоумная Ариадна в технократическом лабиринте больницы. И минотавр здесь имелся: двухметровая бабища в сером комбезе стояла на выходе. Взгляд ее мертвый, как луна, скользнул по Глебу и отпустил.
По улице Кира шла, чеканя шаг. На лице ее крепко держалась улыбка, и Глеб боролся с искушением эту улыбку потрогать, убедиться, что лицо – живое, а не резина, на железо натянутая.
И когда Кира остановилась у дома, обеими руками толкнув дверь, не удержался. Щека была теплой и мягкой. Никакой резины – натуральный эпителий. И даже нежный пушок волос имеется.
– Какое сказочное свинство…
Такого сходства быть не должно! Андроиды, конечно, тоже подделка под человека, но… более честная, что ли?
– Что?
– Ничего, зая моя мутированная. Ничего.
Глеб придержал дверь, пропуская ее вперед. Сам входил с опаской, ожидая удара и к удару готовясь. Но в доме было пусто.
Причудливая лампа-шар, источавшая свет неяркий и мягкий. Войлочное покрывало стен. Кровать без ножек. Стол. Миска с зеленоватой похлебкой.
Кира взяла миску в руки, поднесла к лицу и, наклонившись, принялась лакать. Про Глеба она словно забыла. Кирины глаза были закрыты, широкий язык мелькал с немыслимой быстротой, количество жижи в миске уменьшалось.
– Приятного аппетита, – пожелал Глеб.
Кира не ответила. Доев, она тщательно вылизала миску и поставила на стол. И принялась расстегивать пуговицы халата.
– Ку-ку, моя девочка, я еще здесь. Не то, чтобы я против стриптиза…
Скатав халат в комок, Кира сунула его под кровать. Сама же легла и сложила руки на груди. Глаза ее закрылись, дыхание выровнялось.
– Приплыли.
Присев на корточки, он тронул Киру за плечо. Ткань медленно оплывала, превращаясь в серый войлочный кокон, который срастался со стеной и покрывалом кровати. Палец Глеба завяз в чем-то мягком, напоминающем по консистенции пудинг.
– Эй, спящая красавица, целовать я тебя точно не стану. И на то, что ситуацией соблазнюсь, не рассчитывай…
Пульс на шее почти не прощупывался. Этот сон и вправду слишком походил на смерть.
– Ну, спокойной ночи тогда, что ли…
К коже присосались тончайшие нити, и палец занемел. Нити Глеб оборвал, содрогаясь от отвращения. Клоны? Да хрена с два это клоны!
Лампа под потолком пульсировала, как сердце. И в неровном свете стены дома оползали крупными мягкими складками.
– Да что тут…
Дверь медленно врастала в стену. Узкая щель зарубцовывалась, а розовая складка рассасывалась, выравнивая поверхность.
Мягкий серый войлок.
Добрый войлок.
Теплый.
Укутает как младенца и переварит.
– Брысь пошли, – Глеб пнул складку, и та откатилась. Волна раздражения пошла по комнате, и в углу войлок треснул, приоткрывая еще одну дверь.
Нормальную дверь на левых петлях и с ручкой. И с замком. Лишь бы не была заперта.
Сердце-лампа колотилось, волновался войлок, слой за слоем наползая на Киру. Ее лицо скрылось под пленкой, и Глеб поспешно отвернулся. К двери он бросился бегом, навалился всем весом, отчаянно желая, чтобы дверь открылась.
Она открылась, и Глеб рухнул в черноту проема. Заскрипели петли. Упал засов.
Глеб лежал неподвижно, пытаясь понять, где он и что происходит. Пол под рукой был деревянным. Живот давил на что-то мягкое и, к счастью, неподвижное, а щеку прорезало острой иглой. Кровь текла вяло, а боли Глеб не чувствовал.