- А ночью она так громко гавкала, что я испугалась, - вспомнив о собаке, Настя задрожала.
- Бабушка говорит, что сегодня Тапка была что-то уж очень тихая. Обычно она агрессивнее.
- Ясно, - светлая головка кивнула и тут же черные глаза в упор смотрели на сестру. - А тот мужчина больше не приходил? Ну, тот ночной.
- Я не слышала. Нет, наверное, - безошибочно определив по голосу сестры, что та напугана, Оля поспешила ее успокоить. - Да не волнуйся ты так. Ничего он на сделает.
- Ну, не знаю. Он так громко стучал в дверь. А вчера помнишь, как женщина в деревне смотрела на нас, когда мы сказали, что приехали к бабе Даши. Что она там сказала, ты помнишь?
- Молоденькие, а туда же, - процитировала Оля.
- Точно. Как думаешь, что она имела ввиду.
- Я стараюсь об этом совсем не думать, - призналась девушка, подперев рукой подбородок.
- Оля, мне здесь не нравится, - вырвалось у Насти, и она с мольбой посмотрела на сестру. - Может, мы вернемся домой.
- И нас тут же отправят в интернат. Ну, уж нет. Пока нам лучше побыть здесь.
- Надолго?
- Сколько понадобится, - в голосе девушки было столько уверенности, что Настя не решилась с ней спорить. Она грустно улыбнулась, слезла со скрипучего дивана и, скрестив руки на груди, проговорила. - Что же, пошли на улицу. Поздороваемся с бабушкой.
Стараясь не обращать внимания на внешний вид их нового жилья, сёстры покинули дом. Во дворе, отгороженном высоким забором, располагалось множество деревянных построек. С десяток закрытых дверей вели в сараи, курятники и прочие хозяйские сооружения. Но вовсе ни они привлекли внимание девочек. В самом центре двора они увидели нечто необъяснимое. С широко раскрытыми глазами смотрели сестры на свой новый мир.
16 Голод
На первый взгляд в деревне Волчиха все было спокойно. Обитатели небольших, уютных домиков занимались своими делами. Одни возился на огороде, другие кормили живность. Благо погода позволяла. Небо было прозрачно-голубым, солнце еще не припекало, ветер, который ночью грозился выбить стекла, утих. Под грузом ежедневных забот никто из жителей Волчихи не обращал внимания на маленькую тучку, зависшую над центральной площадью. И совершенно напрасно. Это была довольно подозрительная тучка. Во-первых, она была мала, сантиметров 20 в диаметре; а во-вторых, она висела так низко, что ее можно было коснуться, лишь подняв руку.
Захари, а это был именно он, даже потемнел от предвкушения. Сколько в этой маленькой деревеньке с десятком дворов эмоций. И все они такие сладкие. Вон в том нелепом домике с красной крышей кто-то очень зол, а его сосед раздражен. Мужчине, неспешно бредущему по улице стыдно. Обгоняющей его девочке радостно. Этой энергии вполне хватит на то, чтобы остаться в этом месте на несколько деньков.
Человеческими эмоциями Захари начал питаться случайно. До этого он даже не представлял, что такое возможно. В тот день, влетев в Катю, подружку одного из ори, сильнее он не стал, но бодрость приобрел. То ли дело Олег. Каждый раз, вселяясь в него, Захари чувствовал, что растет. В этом парне бушевало столько скрытых эмоций, особенно злости. Она такая сладкая, что впервые за долгие годы Захари почувствовал себя по-настоящему сытым. И, как это часто бывает, ему захотелось больше. Ему надоело ходить впроголодь и питаться суррогатами. Он хотел жить.
Находить пропитание оказалось несложно. Люди постоянно испытывают какие-то эмоции. Захари был не привередлив, и ему было абсолютно все равно, что это: злость или радость, ненависть или любовь. Все они были одинаково притягательны для него. Всего-то и требовалось вселиться в носителя эмоций и питаться его энергией. Что потом происходило с человеком, его мало интересовало. Кто-то, достаточно крепкий, набирал энергию вновь, другой, послабее, это не удавалось.
Захари принюхался, выбирая носителя. Он был голоден и хотел получить все и сразу. Порой он, как истинный гурман, смаковал удовольствие, вытягивая эмоции маленькими порциями. Таким образом, он мог продержаться в носителе несколько дней. Но гораздо чаще ему хватало пары часов, чтобы насытиться. Сегодня был именно такой день.
Эмоции, которые он почувствовал в крайнем доме, казались наиболее притягательными. Было что-то изысканное в этом отчаянии, боли, страхе и вместе с тем нежности и привязанности. Все это кипело в людях, как в огромном котле. Так и зовя его к себе.