Распутин умел ждать.
И ждал, пока не случилось то, что даже его, человека многомудрого и степенного, заставило разве что не бежать вприпрыжку, забыв опираться на узловатую палку, чуть ли не такую же древнюю, как и сам ее владелец.
— Ваше сиятельство… — Плечистый парень в штатском, дежуривший у лестницы, удивленно захлопал глазами. — Не ожидали… Поздно ведь уже. Ваше сиятельство, не положено. Мне не веле…
— А ну прочь с дороги, щенок! — рявкнул Распутин. — Пока кости целы!
Едва заметное движение рукой — и охранника буквально смело. Неведомая сила швырнула его в сторону, и бедняга с тихим стоном сполз по стене. А Распутин уже поднимался наверх, буквально взлетая по ступенькам. Промчался по коридору и сердито рванул на себя дверь, не потрудившись, конечно же, постучаться.
Но хозяина кабинета ничуть не смутила подобная бесцеремонность. И даже грозная фигура «старца», замершая на пороге — зрелище, от которого половина столичных аристократов, пожалуй, тут же обделалась бы со страху — не заставила его прервать свой труд. Его сиятельство все так же неторопливо скреб ручкой по бумаге, выводя букву за буквой.
— Вы знаете, что сегодня случилось⁈
Распутин сразу перешел к делу. Если уж вошел без приглашения — расшаркивания ни к чему.
— Сегодня… сегодня случилось многое. Так что потрудитесь объяснить, что именно вас так обеспокоило. Но для начала присядьте, Григорий Ефимович. — Острие ручки на мгновение оторвалось от письма, указывая на кресло напротив. — Полагаю, разговор может затянуться.
В кабинете царил густой полумрак. На улице уже давно наступила ночь, и единственным источником света в помещении была настольная лампа. И ее зачем-то наклонили так, что глаза могли разглядеть лишь бумагу, две сухие худощавые руки и левый локоть. Плечи и голову хозяина кабинета скрывала темнота. И пусть Распутин уже видел его сотни раз, сейчас он почему-то никак не мог избавиться от ощущения, что вломился не к старому знакомому, а к кому-то другому.
Человеку, у которого нет ни лица, ни имени, ни возраста… вообще ничего.
— Вы прекрасно знаете, о чем я! — Распутин заставил себя подойти и опуститься в кресло. — Мой сын погиб… Мы все погибли!
— Приношу вам свои искренние соболезнования. — Темнота напротив устало вздохнула. — И обещаю — жертва Григория Григорьевича не станет напрасной.
— Боюсь, вы сейчас не в том положении, чтобы обещать что-либо! — Распутин не выдержал и громыхнул палкой об пол. — Все это зашло слишком далеко. Не удивлюсь, если уже к утру нас всех арестуют!
— В таком случае, потрудитесь сделать так, чтобы этого не случилось, — невозмутимо отозвался знакомый голос. — И для начала возьмите себя в руки, друг мой.
— Взять себя в руки? — прорычал Распутин. — И это ваш совет⁈
— И не впадайте в уныние, Григорий Ефимович. Ведь оно, как известно, является одним из смертных грехов. — Из темноты донесся едва слышный смешок. — Даже сейчас у следствия нет никаких доказательств против вас, и Совет не посмеет…
— А мальчишка? — Распутин сжал зубы. — Что делать с мальчишкой?
— Ничего. Всему свое время, друг мой. Вы забываете…
— Нет, ваше сиятельство. — Распутин стиснул зубы. — Кажется, это вы забываете, кто теперь сидит в теле Острогорского. И что ждет всех нас, если он успеет набрать силу.
— На это уйдут годы, Григорий Ефимович. А может, и десятки лет — даже с его талантами. Но пока это всего лишь курсант. — В тихом голосе прорезались презрительные нотки. — Самонадеянный и прыткий юнец, который едва ли стоит хоть чего-то без тех сил, которые сейчас пытаются выковать из него оружие, чтобы направить против нас… Не забывайте о тех, кому мы на самом деле противостоим, друг мой.
Распутин ухмыльнулся. И Морозов, и весь Совет имперской безопасности были для него мальчишками. Как и сам хозяин темного кабинета, хоть тот и прожил на свете немало лет. И все они унаследовали от благородных предков не только силу, богатство и власть, но и уверенность в собственном всемогуществе.
Уверенность глупую и ненужную. Распутин помнил старейших аристократов столицы еще мальцами, которые ходили пешком под стол, когда его борода уже давно начала покрываться сединой. И не раз становился свидетелем того, как многоопытные ветераны придворных интриг гибли только лишь потому, что недооценивали своих противников.
Если его сиятельству угодно считать мальчишку Острогорского чем-то совершенно неважным, лишь досадной помехой на пути к великой цели — пусть так. Но сам Распутин такой ошибки не допустит. И тот, кто лишил жизни его сына, умрет. И умрет куда раньше, чем успеет вернуть хотя бы десятую часть былого величия.