Глава 11.
Я захожу в класс химии. Там Су Бок. Я останавливаюсь в дверном проёме, вцепившись пальцами в край двери, и замираю. Не делаю ни звука, просто наблюдаю несколько секунд, пока он меня не замечает.
Он прижимает кроссовок носком к стене. К пятке этой ноги он приставляет носок второй, неуклюже кренясь в сторону, балансируя всем корпусом, пока не находит идеальную вертикаль. Затем вытаскивает первую ногу, зажатую между стеной и пяткой второй, и снова ставит носок вплотную к пятке. Ступня к ступне, миллиметр к миллиметру — так он совершает три шага назад. На третьем шаге, когда равновесие почти теряется, он вытягивает руку и упирается ладонью в стену, фиксируя себя. Закончив, он плавно опускает руку, задумчиво чешет подбородок, приоткрыв рот, будто решает сложнейшее уравнение в своей голове.
Он оборачивается. Замечает меня. Морщится, словно свет в классе стал слишком ярким, и облизывает нижнюю губу, перевернув язык другой стороной. Это выглядит почти пугающе, как дефект механизма.
— Привет, — говорит он, и его голос звучит сухо, будто он не пользовался им весь день.
Су Бок медленно подбирает свой портфель, лежащий на грязном полу. Ещё раз бросает взгляд на стену, словно проверяя, не сбились ли его измерения. Он проходит за мою спину, смотрит мне в лицо — коротко, без любопытства, — затем переводит взгляд в пустой коридор и с глухим стуком захлопывает дверь. После чего он бросает рюкзак обратно на пол и, не говоря больше ни слова, возвращается к стене.
Он садится на край лабораторного стола, достает телефон и смотрит в пустой черный экран, болтая ногами в воздухе. Его ступня плавно двигается: то справа налево, то слева направо, как будто он дирижирует невидимым оркестром в тишине, которую слышит только он один. Он чешет бровь, что-то тихо напевает себе под нос и отрешённо смотрит куда-то в угол на пол, сжимая телефон в побелевших пальцах.
Затем его движения становятся рваными. Он начинает скрести шею ногтем, оставляя на коже красные следы. Снова скребёт бровь, потом глаз, словно пытаясь выскрести из себя какую-то мысль. Резко вытягивает ноги, спрыгивает со стола, идет к стене — и снова начинает свой ритуал с шагами. Снова ступня к ступне. Снова упор в стену. Снова полная, давящая тишина, в которой слышно только его дыхание.
Он вдруг говорит:
— Пошли, походим.
Берет рюкзак и идет вперед, я иду следом. Не потому, что хочу с ним гулять, а потому, что не могу справиться с тем, что заставляет меня двигаться. Руки в карманы. Мы идем по школьному двору — у нас окно между занятиями. Идем быстро, словно у нас есть цель, но просто нарезаем круги по периметру. Мне становится легче дышать: мысли словно перестают догонять.
Он останавливается у лестницы, ведущей к возвышению. Бросает на толстую бетонную ограду рюкзак и вдруг совершает шаги, отдаленно напоминающий танец Снуп Дога. Мне всегда казалось, что эта странная «ковырялка» ногами выглядит дурацки, но в исполнении Су Бокаона кажется просто нелепой. Он подпрыгивает, крутит ногами, но в целом его движения больше напоминают потуги старика у двери в туалет, который мучается от сильного недержания.
Он продолжает механически повторять одни и те же движения. Резким жестом руки он подзывает меня встать рядом, показывая шаг, и я повторяю — не потому что хочу выучить танец, а чтобы чем-то заняться и не выглядеть крипово.
Он показывает фрагменты этой странной «ковырялки»: одна нога выбрасывается вперед, пятка ударяет в асфальт, корпус подается чуть назад, а вторая нога в это время делает короткий, пружинистый прыжок. Раз, два, три, четыре — бесконечный цикл. Я тупо копирую его движения, зацикливаясь на этом простом ритме, пока где-то в глубине его рюкзака не раздается резкий звонок будильника.
Су Бок смотрит на экран и бросает, не оборачиваясь:
— Занятие через десять минут.
Он уходит вперед, даже не пытаясь меня дождаться. Я остаюсь на месте, а затем плетусь следом, уже в своем собственном ритме, постепенно отдаляясь от него всё больше и больше, пока его фигура не растворяется в школьном дворе.
Урок химии. Мы снова в классе. Су Бок ловит мой взгляд, как только учительница отворачивается к доске. Он тычет в её сторону двумя пальцами: указательный вверх, средний вниз, а затем резко переворачивает руку наоборот.
Я прыскаю в кулак, давясь смехом. Я понимаю, о чём он.
Наша химичка — женщина со странностями. Она приходит на работу либо в тёмно-зелёном костюме с фиолетовыми туфлями, либо наоборот — в фиолетовом с зелёными лодочками. Клянусь, с тех пор как у нас началась химия, я не видела на ней ничего другого, кроме этих двух вариантов. Кажется, даже крой у костюмов идентичный — строгий, старомодный, абсолютно нелепый. Су Бок над этим «эффектом перевёртыша» просто угорает, и сейчас, глядя на его пальцы, я понимаю, что он видит в этом такой же абсурд, как и я.
Су Бок сидит, машинально поглаживая правую бровь. Его нога продолжает свой монотонный ритм, дирижируя невидимым оркестром, а всё тело мелко подрагивает, словно он настроен на частоту музыки, которую слышу только я — или, скорее, только он один.
У доски хлопочет учительница. Она выводит формулы, объясняя решение задач так, будто сама их боится. В её действиях нет логики, нет глубокого понимания материи — только заученный алгоритм. Она не учит нас думать; она учит нас копировать.
— Взгляните, — говорит она, — такая задача была на экзамене в прошлом году. А вот эта — в 2015-м, здесь применили другой подход…
Мы разбираем задачи прошлых лет одну за другой. Никаких попыток обобщить принцип, никакого поиска закономерностей. Обучение заточено исключительно на запоминание готовых ответов — мы будто не люди, а нейросети, которых принудительно «тренируют» на ограниченном наборе данных. Мы впитывали эту информацию, пытаясь удержать её в стенах черепных коробок, чтобы в нужный момент просто «выдать результат».
В Корее образование никогда не бывает индивидуальным. Даже если родители платят огромные деньги, ты никогда не останешься с учителем один на один. Всегда рядом будет еще один или два таких же «ученика-робота», сидящих в той же тесной клетке. Индивидуальное репетиторство, формат гувернантства — это не для нас, это миф для тех немногих, кто владеет целыми корпорациями. А мы — просто поток, который нужно отфильтровать через сито экзаменов.
Он заговорил внезапно, словно мысли, которые он до этого держал взаперти, прорвали плотину.
— Я ходил с твоим братом на хагвоны, — бросил он, глядя прямо перед собой. — Кажется, он придуривался больше, чем занимался, но при этом всегда был в топе. Он сейчас учится?
Поступил в Минсаго? Или уже за границей? С тобой никто из друзей теперь не общается?
Он не ждал ответа. Эти вопросы не были вопросами — просто случайный набор слов, которыми он пытался взбить застоявшийся воздух между нами. Я молчала, продолжая идти. Я не отвечала и никак не реагировала; казалось, я просто случайно подслушиваю его мысли, которые он случайно выронил в пространство.
Мы не договаривались идти вместе. Мы не ждали друг друга. Просто наши пути на время совпали, и теперь мы двигались параллельно, как два поезда на разных путях.