Он всхлипнул.
Мы не друзья; скорее — соучастники по молчанию, повстанцы посреди чужой, безупречно выстроенной утопии.
Как и положено, мы не здороваемся. Но я вижу его насквозь. Я знаю, что он начинает день с капель от красноты глаз, чтобы спрятать последствия бессонных ночей перед объективами камер. Знаю, что он учит танцевальные связки из V Live до тех пор, пока движения не начинают сниться в лихорадочном бреду. Он зубрит верные ответы по истории и химии, превращая собственный мозг в сухой, бездушный справочник. А потом — хагвон, бесконечные часы физики и математики, которые он теперь высиживает в одиночку, без моего брата.
В этом молчании между нами висит один и тот же вопрос, липкий и удушающий, как дым. Мы оба знаем, что он грызет Су Бокаизнутри, так же как он грызет меня.
Заслуживает ли он оставаться живым больше, чем его одиннадцатилетняя сестра?
Мы ищем логику там, где её нет. Пытаемся понять, по каким критериям небесная канцелярия распределяет свои квоты, кому отмерено полноценное десятилетие, а кому — лишь огрызок времени. Мы оба пытаемся вычислить формулу: почему одних забирают в самом начале, а другие продолжают волочить существование, чувствуя себя лишь случайной ошибкой в расчетах судьбы?
Он не находит ответа в формулах, а я не нахожу его в тишине. Мы просто два человека, которых объединяет только одно: мы оба знаем, каково это — быть живым, когда кто-то другой заслуживал этого гораздо больше.
Глава 14.
Я иду за Сон Джэ. Он в окружении стаи гиен. У этих тварей нет ни чести, ни самоуважения — прямо как у меня. Ну, или почти. Я еще не опустилась на такое дно: по крайней мере, у меня хватает сил не врать себе, что я «хороший человек».
Он замечает меня не сразу. Только когда лающий, удушающий смех прокатывается по стае.
— Смотри, твоя сучка прискакала. Соскучилась?
— У неё зачесались?
— Озабоченная.
Сон Джэ молчит. Он впитывает атмосферу, смакует её. Он зол, но он хочет. Ему нужно переварить свою обиду, чтобы с жадностью вцепиться в то, что само приплыло к берегу. Ну же, соображай: бесплатное, сговорчивое мясо. Ни ухаживаний, ни подарков, ни претензий на социальный статус. Просто насадка.
Я ненавижу его. Но секс с ним — единственный подвиг, на который я сейчас способна, лишь бы меня не разорвало на части от крика, застрявшего где-то глубоко внутри. Когда другие произносят это слово, в нем слышится какая-то инстаграмная эстетика, красивые позы и чувства. А для меня это совсем другое. Это не про нежность. Это про желание, чтобы горячее, жесткое тело вбивало в стену мой затылок, вышибая из головы всё остальное — все мысли, все воспоминания и всю ту невыносимую пустоту, которая не дает мне дышать.
Он хватает меня за руку, не говоря ни слова. Дёргает на себя с такой злостью, что в плече что-то неприятно щелкает, и вжимает в свое тело.
— Что, понравилось? — он почти выплевывает эти слова, глядя в упор. — Пришла за продолжением? Захотелось, а больше никто не согласился быть после всех?
Он не играет. В его глазах — чистая, неприкрытая ненависть. Ему противно, что я здесь, противно, что я пришла, и он хочет, чтобы я прочувствовала это каждой клеткой, прежде чем мы снова станем друг для друга лишь способом притупить боль.
В этот момент я замечаю движение в стае, обступившей нас. Из темноты выныривают экраны. Пятеро из них, не больше, синхронно достают телефоны, наводя камеры прямо на нас. Тихие щелчки блокировки экранов звучат для меня как выстрелы. Я понимаю: это не просто шоу для своих. Это контент. Завтра это видео будет гулять по всей школе, в общих чатах, в лентах, обрастая грязными подробностями, и моя репутация превратится в пыль.
Он кривит губы в усмешке, замечая мое состояние, и давит сильнее. Ему мало того, что я пришла сама и сделала первый шаг. Ему нужно, чтобы я окончательно растоптала остатки своей гордости прямо здесь, под прицелом камер.
— Ну, будь хорошей девочкой, попроси меня, — процеживает он сквозь зубы, усиливая хватку на запястье. — И не один раз. А я еще посмотрю и подумаю, стоит ли мне соглашаться.
Воздух вокруг становится густым, почти осязаемым от стыда. Стая за спиной замирает, и теперь единственным звуком, кроме нашего дыхания, становится едва слышное жужжание работающих устройств. Я смотрю в его лицо — искаженное злобой, жесткое, чужое. Я делаю глубокий вдох, стараясь, чтобы голос не дрогнул, хотя внутри всё сжимается от ненависти — к нему, к ним, к тем, кто сейчас фиксирует мое падение на цифру, и прежде всего, к самой себе.
— Пожалуйста, — повторяю я, почти шепотом. — Пожалуйста.
Он замирает, изучая моё лицо, как будто пытается найти там хоть каплю мольбы, хоть что-то, что сделает этот момент по-настоящему «грязным» для вечности, записанной на эти телефоны. Его пальцы на моем запястье сжимаются чуть сильнее, оставляя следы, но я не отвожу взгляда. В этой игре нет победителей, есть только фиксация моего поражения.
Он хватает меня и тащит к дому. Его тяжёлая рука плотно лежит на моей ягодице. Он в бешенстве, и этот его гнев создает такой жуткий контраст с тем, в кого он превращается во время секса, что у меня начинает дергаться глаз — непроизвольный нервный тик.
Он даже не пытается прогнать стаю. Он тащит меня через весь район, демонстративно лапая на глазах у всех, словно клеймит собственность.
У самого порога он наконец убирает руку, и вся эта свора шакалов, тянувшаяся за нами, как на привязи, замирает под его тяжелым взглядом. Он резко разворачивается к ним, и в его смехе слышится не веселье, а металл.
— Никакого «автопати». Никакого дележа, — в его голосе сквозит издёвка. Он смеётся мягко и гадко, запуская мне руку между ног. — Вы тут на что рассчитывали? — бросает он, обводя их холодным взглядом. — Она только моя сучка, и трахать её буду только я. А вам, если приспичило, придется самим подсуетиться и надрессировать других школьных шлюх.
Он захлопывает калитку прямо перед их носами. Грохот железа о бетон звучит как окончательный приговор, отсекающий нас от внешнего мира. Остается только тишина внутреннего дворика и его дыхание, всё ещё сбившееся от ярости.
Глава 15.
— Что, Су Бок тоже надоел? Так быстро? — Его голос вибрирует от ярости, он даже не смотрит на меня, широкими шагами направляясь к дому. — Планируешь всю жизнь ходить по рукам, а потом возвращаться ко мне? Я для тебя просто безотказная помойка без капли достоинства. Можно забить на мои чувства, приходить сюда, когда приспичит, чтобы просто подергать за член и…
Он обрывает фразу, взлетая на крыльцо. Я иду следом, как тень. Он раздевается на ходу: пиджак, галстук, рубашка. Ремень, брюки — всё летит на пол, как те хлебные крошки, которыми Гензель метил дорогу в лесу, надеясь вернуться домой. Такие же ненадёжные, рассыпающиеся следы наших отношений.
Он разворачивается ко мне лицом только в спальне.
Я прикасаюсь к нему. Он закрывает глаза и тяжело опускается на кровать. Я целую его — губы всё такие же, пугающе мягкие. Он подставляет шею, и когда я оставляю на ней ряд бледных засосов, я вдруг замираю, рассматривая эти пятна.
Он мгновенно впадает в панику.
— Меня никто не трогал, кроме тебя. Я клянусь, — шепчет он, севшим голосом, сиплым как при сильной простуде. — Пожалуйста, не останавливайся. Клянусь, у меня никого не было, никого кроме тебя.
Он хнычет, пальцы лихорадочно тянутся к моей юбке, стягивая белье. Помогает мне забраться на кровать. Я зависаю над ним, но он подается навстречу, приподнимается и, надавив на мои бедра, опускает себе на лицо. Присасывается.