Он делает это долго, монотонно — однообразное, почти механическое движение. Он не пытается доставить мне удовольствие, он просто сосет, как ребенок сосет палец, пытаясь успокоиться унять тревогу и растянуть сам процесс, добавив ему значимости за счет тайминга. Оргазм, приходящий от такой стимуляции, получается невыразительным, жалким. Но он продолжает работать ртом, повышая интенсивность, вынуждая меня кончить целенаправленно, будто доказаывая что прежде он издевался намеренно, не давая кончить.
Затем он аккуратно отстраняется, переворачивает меня на спину и нависает сверху, обнимая, удерживая весь вес на согнутых коленях.
— Я люблю тебя.
Мне смешно. Особенно после того, что было на улице. Я смеюсь, но смех тут же захлебывается разочарованным вздохом. Он жалкий. Не потому, что признается в любви, а потому, что врет. Это дешевая, банальная ложь. Мог бы просто сказать: «Ты нужна мне», «Мне плохо без тебя», «Я больше не могу ни с кем другим». Любая из этих фраз была бы правдой. Но это зашкварное «люблю» после того, как он выставил меня на посмешище перед толпой — это просто верх низости.
Глава 16.
Он входит в меня плавно, почти осторожно, и этот резкий контраст с его недавней уличной яростью бьет по нервам сильнее любой грубости, заставляя кожу гореть. Его движения теперь лишены агрессии; он обволакивает, замирает внутри, словно боится спугнуть этот хрупкий момент, когда мир сужается до наших тел.
В процессе он стонет в голос — томно, как плохая актриса в дешевой порнографии, где этот звук — единственное, что ей удается на 10 из 10, пока распахнутые глаза остаются пугающе пустыми. Он хнычет, голос то и дело срывается в плач, переходящий в истерику.
В конце его прорывает окончательно. Теряя всякий контроль, он не в силах остановиться, и, достигнув пика, начинает рыдать в голос, вкладывая в этот крик всё свое отчаяние. Он замирает надо мной, тяжело опираясь на руки, с лицом, искаженным до неузнаваемости — в этой позе он до боли напоминает главного героя из самой дешевой, слезливой мелодрамы, который рыдает над телом убитой героини.
Ничего не помогает. Сколько ни ебись — теперь и это не срабатывает. Мне не просто плохо, я буквально захлёбываюсь собственным горем. Я не хочу вспоминать, думать, потому что любая мысль об Ан Джи приводит меня к одному и тому же выводу: лучше бы он жил вместо меня. От него было бы куда больше пользы. Возможно, он ушел бы в науку, сделал бы там открытие — или даже не одно, — а я продолжаю коптить небо, абсолютно бесполезная. Смотрю видосы в Douyin, которые мне даже не нравятся.
Я уже давно не заходила на сайты, для которых нужен VPN. это место превратилось в сборище униженных и пристыжённых, которым должно быть стыдно за то, какие они есть. Жалкие извращенцы, которые выплёвывают в чатах на порносайтах по интересам всю свою обиду и озлобленность, вгрызаясь в этот мир и отказываясь уйти. Раньше это было милым местом, где можно было спокойно провести вечер среди единомышленников, которые не будут тебя осуждать. Но в последнее время всё превратилось в токсичную помойку, где тлеют бесконечные распри о «чистоте» и соответствии членов клуба его направленности. Мой любимый сайт тоже превратился в какую-то экстремальную радикальную группировку психопатов, которая хочет вживую отсечь часть собственного тела.
Я застёгиваю блузку, накидываю сверху пиджак, поправляю юбку. Движения четкие, механические — просто как солдат, идущий в караул. Он обнимает меня, не вставая с кровати, всё еще голый, уязвимый в своей наготе. Наверное, мне тоже хочется этой банальности — просто чтобы кто-то подержал в кольце рук, давая передышку. Я наклоняюсь, обнимаю его одной рукой, другой рассеянно глажу по волосам.
— Ты моя сладкая булочка. Лапуля, — шепчу я.
Он вжимается лицом в мою грудь изо всех сил, дышит прерывисто, пока я повторяю одно и то же по кругу, поглаживая его по голове.
— Всё хорошо, — заканчиваю я, и это звучит как пустой тезис, в который мы оба отказываемся верить.
Он вытирает мокрое лицо.
— Ты дашь мне свой номер? — снова нудит он. Снова этот бред, будто номер телефона — это ключ от сердца или ворота в рай.
— У меня нет телефона…
Он срывается. Выхватывает телефон из моего рюкзака с такой яростью, будто это оружие.
— А это, блядь, что такое? Что это?! Не телефон? Только не издевайся своими тупыми шутейками, вроде тех, которыми вы обмениваетесь с Су Хёком на уроках. Это же не телефон, а смартфон! — Ёбаный придурок. Он, наверное, думает, что это охуеть как остроумно. — Говори пароль. Пароль! — Он орет, он снова на грани истерики.
Я лениво рисую букву «Z» на экране блокировки. Тот пароль, что ставишь не для защиты от чужих глаз, а просто чтобы система отстала со своим «задайте пароль».
Он начинает шарить по чатам. Видит сообщения, тысячи контактов, ответы, пометки «просмотрено». Он не замечает ни дат отправки, ни того, что телефон уже давно без интернета. Он ослеплён вспышкой ревности, ядовитой и слепой. Шарит по галерее, натыкается на мои фотографии с братом. Мы вдвоем. Его селфи с друзьями, где я всегда где-то на заднем плане, всегда рядом.
— Кто это? Кто это такой?! — он орет мне в лицо, брызжа слюной. — Сука, что это за хмырь такой?
Я молча пытаюсь забрать у него телефон.
— Это мой брат.
— По-твоему, это смешно? В чате у тебя тоже братья?!
Он садится на край кровати, утыкается в ладони, выбрасывая телефон на кровать. Снова скулит.
— Я настолько плох, что мне даже нет места среди всех них, да? Ни на двадцатом, ни на сороковом месте?
Он резко встает и выходит из комнаты, собирая на ходу разбросанную одежду. Возвращается через минуту — уже одетый, собранный, но с тем же безумным блеском в глазах.
— Ну и где сейчас твой брат? — чеканит он. — Куда он делся? Куда делись все эти гондоны из KakaoTalk? Что случилось в твоей жизни, что ты снизошла до меня? До человека, не заслужившего даже записи в контактах?
Я прячу белый «Самсунг» в карман, но тут же возвращаюсь к нему. Раздеваю Сон Джэ, обнимаю, целую в губы — медленно. Он отвечает, застыв в той же нерешимости, будто боится, что я сейчас передумаю и уйду. Мы снова раздеваемся, и в этот раз после секса мы даже лежим в обнимку какое-то время. Его голова плотно прижата к моей груди, а мои пальцы играют с его волосами.
— Почему ты всегда делаешь мне больно? Ты для этого спишь со мной, чтобы потом ударить посильнее? Я вообще нравлюсь тебе, или секс со мной — это повинность, такая же, как залезть на гору, чтобы потом скатиться вниз?
У Сон Джэ резкие черты лица и вечно похотливая рожа. Из тех парней, у которых по лицу видно, что они в вечном гоне. При этом в его чертах угадывается такая мягкая податливость, что вся его хищность превращается в лукавое заигрывание. Он жутко сексуальный, но, кажется, вообще этого не осознает — эта его «неправильность» и делает его до неприличия манящим. Даже то, как он касается тела, поправляя рубашку — каждое движение выглядит порочно, как в BL-дораме. Там мальчики всегда такие: они транслируют секс, просто когда дышат. В этом есть что-то запретное, от чего внутри всё сжимается.
Глава 17.
Сон Джэ трётся рядом с Су Хёком на перемене. Я наблюдаю за ними если он устроит сцену, я просто сверну ему шею, не моргнув глазом.
Сон Джэ подходит со спины. Лицо враждебное и злое, как обычно. Су Бок выглядит слегка сонным и каким-то опухшим.
— У тебя есть телефон Су Джи?
Су Бок не отвечает, роется в контактах. После чего диктует номер.