— Вы же вроде встречаетесь? — он морщит лоб, сонный взгляд блуждает где-то в стороне лица Сон Джэ. — Ещё есть номера её брата и матери, нужны?
— Брата?
— Ну, Чон Ан Джи. — Су Бок произносит имя с фамилией так, будто оно должно быть известно каждому, как будто это именно Ан Джи — идол и гордость школы, а не сам Су Хёк.
Он диктует номер брата, а потом и номер матери. Сон Джэ записывает.
Потом он сразу зарывается в соцсети, прошаривает их ещё раз. Ни следа Су Джи. Ни единого упоминания.
Затем, то ли из любопытства, то ли от нечего делать, он вводит имя брата. И действительно — вылезает тот лощеный утырок с фоток с лицом актера из дорамы. Те же фотографии. Тысяча селфи из баскетбольной секции, на фоне кампуса Международной школы Чеонгшим (Cheongshim International Academy), фото из класса по физике. Это не какая-то лажа из группы, набранная из мажоров-недоучек. Это те, кто поступают в универ без экзаменов. Те, кто уже успел сделать свой вклад в науку, не покинув школьной скамьи.
Как гордо упомянуто на его странице, он был приглашен на международный симпозиум за свою работу 2016 года по прикладной геометрии, где предложил новый подход к моделированию траекторий в нестабильных средах — пусть это не было фундаментальным мировым открытием, но для школьника — результат, за который самые престижные вузы готовы бороться, лишь бы заполучить его в свои ряды.
Он смотрит на него, и понимает что он его до этого в глаза не видел не в школе ни дома у нее.
Он набирает номер Су Джи, но в ответ слышит сухой голос оператора: обслуживание номера временно приостановлено. Набирает телефон брата — то же самое.
Сначала мелькает подозрение, что Су Бок водит его за нос, подсунул липовые цифры ради скрытой издевки. Но потом он находит номер их матери, и эта наспех сбитая теория подставы рассыпается — слишком всё это выглядит настоящим, хоть и чертовски странным.
Картина никак не хочет складываться в целое. Брат — мегапопулярен, звезда, а она — изгой. При этом на всех селфи Ан Джи она была рядом, на виду. Что же, черт возьми, случилось за эти годы?
Сон Джэ пытается напрячь память, роется в прошлых днях. Этот парень… он ведь учился с ним в одном классе года два назад? Но сколько бы он ни копался в голове, не может найти ни одного реального подтверждения. Может, из-за бешеного ритма своей жизни Ан Джи в школе почти не появлялся? Или уже тогда учился где-то в другом месте? Точно, он же видел его фото из Сеула. Возможно, к тому моменту, как Сон Джэ перевелся в тот класс, брат Су Джи уже давно переехал в столицу и жил совсем другой жизнью.
Глава 18.
Он ожидает меня в туннеле. Как всегда. Его фигура выделяется на фоне бетона — такой же жесткий, такой же неуместный в этом затхлом пространстве. Мы идем плечом к плечу, но между нами тянется невидимая, липкая дистанция: мы идем так, словно движемся каждый сам по себе, просто случайно в одном направлении.
Заходя в дом, он раздевается первым — это стало каким-то условным рефлексом, ритуалом, который мы оба исполняем бездумно.
— В четверг я не приду, не надо меня ждать, — говорю я вяло, сбрасывая рюкзак на пол.
Он замирает, его взгляд моментально тяжелеет.
— Что, четверг — день Су Хёка? В четверг ты ебёшь его?
— Нет, в четверг мне ебёт мозг психолог. В четверг я полный пассив… — я вяло усмехаюсь, глядя, как плащ летит на пол следом за рюкзаком. Всё летит вниз. Так же, как моя жизнь, планомерно и беззвучно.
Он смотрит на меня, не двигаясь, в глазах пульсирует привычная смесь подозрения и злости.
— Психолог? Зачем тебе психолог?
— Честно сказать, — я устало пожимаю плечами, чувствуя, как внутри всё окончательно выгорело, — я задаюсь тем же вопросом. Зачем?
Я снова в этом дурацком кабинете. Единственное, что хоть немного греет мою душу — это кресло из зеленого бархата. Оно такое классное, что его хочется даже не просто потрогать, а полизать. Идеальный, глубокий оттенок.
— Чувствуете ли вы улучшения? Думаете, стоит отменить антидепрессанты? — его голос доносится словно через вату.
Он продолжает выписывать их пачками, а я — смывать в унитаз. Антидепрессанты — это такой же морок, как и успокоительные. Это просто защитное стекло между миром и тобой, которое на самом деле не защищает, а лишь стирает грани. Ты перестаешь быть человеком. А я хочу оставаться человеком — так же, как и Су Хёк. Я не хочу делать вид, что мы живем в мире из ваты, который не может ранить.
Антидепрессанты — это таблетка, которая делает ватным твой мир и тебя самого. Я до сих пор помню этот эффект: один день в тумане, будто ты смотришь кино про свою жизнь, но не участвуешь в ней. Больше я не принимала ничего из прописанного. Может, поэтому моя депрессия идет по спирали, закручиваясь все туже, а не идет на спад.
Когда мой брат лежал в клинике, он рассказывал мне про чувака, который орал «Бумборас!» каждые пять минут. А когда сам брат вернулся из психиатрической лечебницы, он выглядел почти счастливым и до тошноты веселым, будто провел это время не за стенами «желтого дома», а на каком-то бесконечном, безумном стендапе.
Он рассказывал про того парня, который пытался покончить с собой, но у него никак не выходило — просто потому, что он жил в шумном семейном доме с кучей взрослых родственников, которые не оставляли его наедине с собой ни на секунду. Про бредовых шизофреников и то, как они искренне пытались вовлечь его в разговоры со своими галлюцинациями.
Я слушаю психолога, киваю в нужных местах.
Глава 19.
На следующий день Сон Джэ перехватывает меня в коридоре школы.
— Давай будем встречаться, — выплёскивает он это одним монолитом, без пауз, словно боясь, что если замолчит хоть на секунду, слова застрянут в горле.
Я смотрю на него, и его лицо кажется мне жухлым, как осенняя листва, покрытым странными пятнами — словно он вот-вот рассыплется желтоватой пылью, как старая страница. В этот момент он пугающе похож на Ан Джи с последних фоток. Теперь, когда я знаю, как выглядит депрессия, я вижу её на его коже: словно под ней проступают мелкие тёмные пятна гниения.
— Да, давай, — говорю я.
Просто потому, что не хочу быть причиной его окончательной катастрофы. Не хочу нести груз ещё и этой трагедии.
Он обнимает меня, и это объятие ощущается как капкан. Это полная катастрофа. Я почти слышу, как его статус со свистом скатывается с вершины до моего уровня. Мы теперь — двое тонущих. Теперь он встречается со школьной шлюхой — с той самой, которую сам же когда-то девальвировал. Он сам отскребает с пола свой же мусор.
Теперь он ходит один, без гиен. До конца учебного года осталось всего ничего — пара месяцев. Мы просто напишем экзамены и подадим документы. Я использую его тело как анестезию, он моё — тоже.
Пройдет пара лет, прежде чем наши отношения станут чем-то похожим на здоровые.
Я наконец нахожу подходящие слова сочувствия для Су Бока— просто повторяю то, что сказал мой брат той девчонке:
— Ты что, дурак? Смотри, у тебя вся жизнь впереди. Целая жизнь.
Эта плоская, странная фраза почему-то обретает глубину, когда я представляю, что он произносит её. «Целая жизнь» действительно выглядит — произнесённая им — бескрайней. Прямо как небо, в которое смотрит Су Хёк: розоватое небо заката. Такое красивое, что слёзы наворачиваются на глаза. С этими декоративными фресочными облаками, которые подсвечивает заходящее солнце.
Конец.