Я вздыхаю.
— Не суй нос не в своё дело, ладно? — я кладу бумажку обратно. - Лучше сама туда сходи.
Сон Джэ влетает в класс.
— Я с ног сбился! — выкрикивает он мне в лицо. — Ты в курсе, что у тебя самульхам был распахнут? Внутри был только один кроссовок, а второй кто-то закинул на ветку дерева!
Он достает из рюкзака оба кроссовка и швыряет их на пол.
— Пиздец. Я три тысячи вон заплатил за то, чтобы этот кроссовок с дерева сняли. Не хватало еще, чтобы завтра по всей школе распиздели, что я за тебя впирался.
Он бросает рюкзак на пол и с грохотом опускается на стул, одиноко стоящий посреди класса. Он пристально смотрит на меня:
— С тобой всё ок? Я же говорил: если мы разбежимся, они начнут распускать руки…
В этот момент его взгляд натыкается на девчонку. Его лицо искажает судорога — он осознаёт, что его только что подслушали. Он запрокидывает голову и издаёт утробный, недовольный звук. Его взгляд скользит по её форме, по розовым пятнам на груди, после чего он замолкает и уставляется в пол.
— Это кто ещё? Твоя подружка? — он роется в кармане и бросает на стол рядом с незнакомой девчонкой заколку с вишенками, точь-в-точь как мою. — Переобуйся здесь и пойдем. Тапочки я к себе положу.
Я подхожу, медленно переобуваюсь, чувствуя на себе взгляд девчонки, и опускаю ладонь на его широкое плечо. Его мышцы под моей рукой мгновенно каменеют, словно он готов вскочить, но вместо этого он застывает, как вкопанный. Я наклоняюсь ближе, вторгаясь в его личное пространство, и едва касаюсь его губ своими — коротким, холодным прикосновением. Сон Джэ издает сдавленный звук, и его рот безвольно приоткрывается.
Его ладонь, дрожа, ложится на мою спину — этот жест кажется неуверенным. Он дышит тяжело, судорожно, выдыхая воздух яростными, рваными толчками, которые обжигают мне кожу. Его лицо искажается от борьбы с самим собой — он весь превращается в натянутую струну.
В какой-то момент он подается навстречу, прижимаясь лицом к моему плечу, и я чувствую, как его губы касаются моей кожи, пока он почти скулит, почти вымаливает:
— Мы не одни… пожалуйста, мы здесь не одни…
Глава 8.
На уроке литературы Со Е Джи рассуждает о сочувствии к угнетённым, в упор не замечая Суль Хе, от блузки которой несёт кислятиной: вся грудь в подсохших жёлтых пятнах от пролитого молока. Ю Сон повезло ещё меньше — её окунули головой в унитаз, совсем как в дешёвых американских фильмах. «Утопия». Мне становится смешно. Я тихо хихикаю.
Су Бок сидит рядом, давит лыбу. Мы переглядываемся. Он разглядывает «угнетённых», к которым мы якобы должны проявлять сочувствие, и не может сдержаться: он заводится и начинает ржать, взрывая тишину в классе. Вот они, «угнетённые», а самой Со Е Джи плевать на обеих. Учительница бросает на него предупреждающий взгляд, он одними губами шепчет «извините» и трёт бок, словно его кто-то защекотал. Я показываю ему большой палец.
«Сказание о Хон Гиль Доне»… Утопия, в которой все страдают. Су Бок качает головой, вытирая слёзы от смеха, и зажимает рот рукой, издевательски ухмыляясь.
Со Е Джи делает нам замечание. Мы встаём и механически извиняемся. Сон Джэ смотрит с раздражением — он ревнует. Сходит с ума, бедный дебил. С ним бесполезно обсуждать подобное: он тот, кому нужно объяснять шутку трижды, и он всё равно не «втыкает», в чём юмор.
Мы с Су Хеком могли бы стать друзьями, если бы не разный социальный статус.
Это ли не высшая степень лицемерия? Друзья, стыдящиеся друг друга.
Я проговариваю это шёпотом, и он отбивает пять по моей ладони — со стороны это похоже на финал невидимой драки.
Отец, стыдящийся сына и отказывающийся его признавать. Почему? Со Е Джи выставляет злодеем отца, но он — такая же жертва идеального общества, как и мы все. Я киваю на класс, и Су Хек, понимая, о чём я, лишь пренебрежительно машет рукой. Вся их «утопия» насквозь пропитана трагедиями, которые они упорно не желают замечать.
— Человек не должен терять полностью человеческое лицо, — вещает учительница.
А Су Бок в этот момент «жжёт».
— Где твой подбородок, сучка? Ты его потеряла! — шепчет он мне, глядя на учительницу.
Я прикрываю рот кулаком и притворяюсь, что закашлялась, чтобы скрыть приступ истерического смеха.
Вот я снова у этого нахлебника. Он начинает заботливым, приторным голосом:
— Ваша мать сказала, что вы недавно были у директора в связи с доносом о сексуальных домогательствах. Вы на самом деле не испытывали давления со стороны обвиняемого? Мать говорит, что после этого он приходил к вам домой. Он угрожает вам? Вам нужна помощь? Если вы стали жертвой буллинга или сексуального насилия, помните: никогда не поздно попросить о помощи.
Я спрашиваю с удивлением:
— Да, серьёзно? И куда же обращаться?
Я смеюсь.
— К вам, что ли, в рамках терапии? Утром травма — вечером проработка. Утром травма — вечером проработка? Господи, как жаль, что здесь нет Су Хека, он бы оценил. Такой ржач.
— Су Бок — это мальчик, который вам нравится? — он лезет в блокнот и быстро записывает имя, как будто оно сразу всё объяснит, расставит по местам.
— Су Бок прикольный, но у меня на него не стоит. Не мой типаж, понимаете? Он тот, с кем хорошо идти в разведку, а не трахаться.
Он опять строчит в блокноте. Услышал слово «трахаться» — и его тут же понесло. Придурок. Я глажу обивку кресла. Пожалуй, это кресло — единственное приятное, что есть в кабинете: тёмно-зелёный бархат. Качественный текстиль прекрасного оттенка, в отличие от всего барахла, которым забита эта комната. Видимо, осталось от прежнего хозяина. Вряд ли он сам купил что-то стоящее.
— Есть что-то, что вас до сих пор беспокоит? — спрашивает он.
Я издевательски передразниваю его:
— Вы хотите поговорить об этом?
Он невозмутимо отвечает:
— А вы хотите поговорить об этом?
Я закатываю глаза.
— Меня беспокоит предстоящий Сунын. Я не знаю, куда поступать. Вообще не знаю, чем хочу заниматься. И ещё многое зависит от того, добавите ли вы в личное дело свою писанину. С толстой папкой, сопровождающей меня к дверям престижного университета или компании, я далеко не уйду. Тяжёлая ноша, сами понимаете.
— Как поживает ваш проект по «соблазнению»? — спрашивает он.
И снова лезет в блокнот. Весь месяц — ни единой записи, а сегодня строчит так, будто пишет докторскую за три дня до защиты.
— Нормально, — вздыхаю я. — Оказывается, тяжело быть в отношениях.
Я болтаю с ним, как с подружкой. Он вставляет бессмысленные фразы, совсем как те мажорки в классе: какую бы херню ни несла Джули, остальные закатывают глаза и поддакивают: «Да, точно!». Люди до того боятся одиночества, что позволяют качать себя на эмоциональных качелях. В любой компании из трёх подруг по закону чисел всегда есть третья лишняя. Чаще всего это та, кто либо самая страшная, либо самая хитровыделанная, либо самая бедная.
— Почему вы так думаете? — он вытаскивает меня из размышлений о групповой динамике. Ах да, мы же обсуждали отношения…
— Потому что помимо двоих в них все хотят поучаствовать. Внести, так сказать, свою лепту.
— А как вы думаете, как он к вам относится? Отношения не могут строиться на одном только сексе.
— Брак веками держался только на сексе, — хмыкаю я.
— Вы действительно думаете, что секса достаточно?
Мне иногда кажется, что для большинства психологов разговоры о сексе — как горячая сцена в порно. Они скучают весь сеанс, но стоит заговорить о личной жизни, как они тут же оживляются.