Я пожимаю плечами:
— Люди любят использовать эвфемизмы. Например, он говорит, что «любит» меня. Но вы же понимаете, что это какая-то лажа…
Я смеюсь:
— Любовь с первой палки.
Глава 9.
Сон Джэ сидит на пороге.
— Почему тебя не было дома?
Он исходит ревностью, потому что я ржала с Су Хеком в школе. А я чувствую себя как выжатый лимон. Он пришел за сексом, как рыбка за кормежкой. То, что у рыбок 5 секунд памяти — это неправда, они запоминают тех, кто их кормит. Слетаются к стенке аквариума, узнавая тебя в любом наряде, в ожидании жратвы. Прямо как и он, в ожидании засадить. У меня нет ни сил, ни настроения. Меня от него тошнит, а он даже не замечает. Я открываю дверь, потому что быстрее его впустить и трахнуть, чем возиться с его нытьем. Он заходит внутрь, боясь хоть до чего-то дотронуться в доме. Его этот дом пугает. Всех пугает. Видно, что он ждет, когда его возьмут за ручку и поведут в комнату: я замечаю это по его замедленному дыханию. Он возбужден, но не смеет даже намекнуть на это и просто садится за стол, после того как я сажусь. Он затравленно оглядывается по сторонам.
Я наливаю воду, но не успеваю донести стакан до рта, дергаюсь от того, что начинаю плакать. Промаргиваюсь, стараясь не касаться глаз руками.
Я плачу первый раз с тех пор, как умер брат. Плачу не из-за Ан Джи, а от жалости к себе. Я четко осознаю это. И мне стыдно. Стыдно, что я не пролила над ним ни одной слезинки, которая была бы лично для него. Мы делили утробу семь месяцев на двоих, а теперь его нет. И я даже не могу его оплакать.
Перед глазами его лицо. Мы его обнаружили на лестничной клетке, двумя этажами ниже нашей, где он просто лежал и слегка будто улыбался. Я знаю правду: у тех, кто умирает от удушья, лица изуродованы предсмертной агонией. А он… он просто улыбался с петлей на шее. Казалось, он просто притворяется, сейчас вскочит и заорет, что это был пранк. Такие пранки были в его духе: делать фотки на шнуре, класть свою голову на разделочную доску с приставленным ножом. Он считал, это прикольно. Когда мы его нашли, кто-то уже успел побывать там и сбежать. Его срезали и положили на пол. И я до сих пор не знаю: сам он это сделал или ему «помогли».
Его ведь положили в клинику после того, как он вскрыл вены. Он тогда сказал, что это был прекрасный способ откосить от экзаменов. И все поверили, что он просто неудачно порезался стеклом…
Сейчас я смотрю на его фото и по одной только «роже» вижу: ему не было смешно ни на одной фотке, где он ржал и изображал обезьянью стойку из ушу в год Обезьяны. У него на лице написано, что он вряд ли дотянет до завтра. А нам всем было по барабану, никто не видел.
Он всегда начинал знакомство с одной и той же фразы: «Привет, я Ан Джи, а ещё у меня есть сестра-близнец и кошка». Минус такой последовательности — он никогда не забывал упомянуть кошку, как будто мы с ней практически сестры.
Я не могла поверить, что он умер. Ещё долго я боялась, что его кремировали заживо.
Сегодня мы всей дружной семьёй идём возлагать цветы и чтить память праха. Я ненавижу это место. Здесь ты вынужден ежегодно вносить сумму, чтобы прах твоего родственника стоял за стеклом среди других таких же прахов. Мне это кажется абсурдом. Когда я умру, я хочу, чтобы меня развеяли, закопали и забыли — чтобы никто не был обязан ходить и смотреть на это дерьмо каждый год.
Я остаюсь у входа в зал и отказываюсь войти внутрь. Мой взгляд выцепляет знакомое лицо — Су Бок и пара незнакомых ребят. Он посмотрел в мою сторону. Я неловко машу рукой, но тут же вспоминаю, где нахожусь, и делаю вид, что просто чешу голову.
Кажется, он меня не заметил. Я с облегчением вздыхаю и захожу внутрь — просто чтобы не торчать на виду. Я слоняюсь между чужими полками, рассматриваю фотографии умерших и застываю рядом с теми, кто на снимках в школьной форме.
Я смотрю на них и думаю о том, что у этих людей была какая-то своя жизнь до того, как она закончилась.
Сон Джэ продолжает играть на публику в ильчжинские заигрывания. Лапает меня под одеждой не для отвода глаз, а жадно, чтобы набрать новых впечатлений для дрочки. Загоняет пальцы в трусы чуть ли не по локоть, лижет шею. Разница теперь в том, что он действительно использует эти моменты, чтобы дотронуться до интимных мест, а не просто делает вид.
Он подозревает, что наши «отношения» приказали долго жить, раз секса за последнюю неделю не было ни разу. Смотрит на меня, как коршун. Он ссыт от мысли, что я переключилась на Су Бока или кого-то ещё, что наши отношения иссякли.
Вот она правда: дай человеку возможность делать всё, что он хочет, без ограничений, сними с него чувство вины и границы правильного — и всё рухнет в ад в тот же момент. Он лезет мне между ног, потому что боится: здесь, в столовой, это теперь единственное место, где это ещё возможно проделать. Из «хорошего» парня он мгновенно превращается в подонка, просто натянув на себя оправдание тем, что «у нас с тобой это было», движимый страхом, что больше никогда не будет.
Он — сладкая шлюшка. Он охуенно ебётся, но на этом всё. Как человек он — абсолютный ноль. Ни в плюс, ни в минус. Просто потребитель. Мне противно от себя за то, что я хотела его полтора года.
Тогда, на кухне, он ничего не сделал. Просто сидел сложа руки. Пока я плакала.
Он зажимает меня в туннеле. Приваливается всем телом, не давая вырваться, почти приседает, вдавливая свои ноги между моими.
Он шепчет тихо в ухо:
— Я сделал что-то не так, да? Тебе не понравилось в последний раз? Скажи, я исправлю…
Он утыкается мне в шею:
— Клянусь, я не буду бузить и ныть про отношения, я обещаю. Про Су Бока тоже. Это вообще не моё дело.
Он поднимает руки вверх:
— Я просто полижу тебе прямо здесь, хочешь?
Он берет мою руку и сосет большой палец. Затем слегка приподнимает край юбки, поглаживая кожу ноги, и смотрит на меня:
— Или пойдем ко мне? Брат на работе.
Он резко останавливается, с силой втягивая воздух.
— Ты меня больше не хочешь? Я тебе надоел, да? — он почти срывается на плач. — Могла бы просто сказать, а не реветь, когда я сказал, что люблю.
Он отстраняется — медленно. Подбирает рюкзак с земли, разворачивается и уходит, выдыхая сквозь зубы:
— Зачем я вообще это сказал?
Глава 10.
Я подбираю свой рюкзак и тащусь. В школе начинается новый виток ада, но мне всё равно. Меня лапают все, кому не лень, а я так устала, что даже не могу сопротивляться.
В этот аттракцион «шаловливых ручек» меня втягивает Дон Хван. Он самый мерзкий из них. У него вечно влажные волосы у корней, острый нос и губы с пиками вместо вершин. Он не урод, но вызывает у меня физиологическое отвращение на грани тошноты. Я давлю рвотные позывы, когда он дотрагивается. У него неприятный, едва уловимый запах — тошнотворный, как у покойника.
Я дышу часто, хлебая воздух ртом. Он вклинивается коленями между моих ног. Я шепчу:
— Отпусти, меня сейчас вырвет.
Я дёргаю руку, которую он зажал, затем вторую, подношу к губам. Пытаюсь удержать то, что рвётся изнутри. Дон Хван резко отступает:
— Больная.
Я сажусь на корточки и опускаю голову. Наверное, сейчас свечу бельём на весь коридор. Потом резко темнеет в глазах — я ещё слышу голоса, но зрение отключено. Это какой-то дебильный обморок, ненастоящий.
Меня кто-то несёт, а потом всё стирается. Я в медпункте. Меня принёс какой-то левый пацан из параллельного класса. Я кланяюсь ему. Врач внимательно шарит глазами по мне: