- Но совершенно непонятен их страх перед этой комнатой, - резонно заметил Лори. - Ну, подумаешь, нельзя здесь колдовать. Неприятно, конечно, но ничего страшного тут нет. Выберемся - опять принемся за былое.
- Ты сначала выберись отсюда, - буркнул я. - Придется нам еще подзадержаться, в этих-то шикарных палатах.
- Не хотелось бы, - добавил мой напарник. - Вроде как намечаются всякие непотребства или нечто в том же духе. Я решительно отказываюсь принимать в них участие в роли подопытного кролика, мне такое неинтересно.
И тут я подметил одну неприятную вещь: Лори бахвалился как обычно, но в голосе его проскальзывали неуверенные нотки. Мне это здорово не понравилось. В какие бы переделки мы с ним ни попадали раньше, мой напарник никогда не терял присутствия духа и, волей-неволей, я тоже заражался его неистребимым оптимизмом, что помогало стойко переносить все неурядицы. Что же такого могло произойти, что Лори потерял уверенность в себе и своих силах? Сидение в этом каменном мешке уже внушало не только отвращение, но и некую долю страха.
Тут я вдруг осознал, что почему-то не могу стоять: ноги вдруг наотрез оказались меня держать. И это в такое тяжелое время, когда пригодилась бы любая, даже малейшая поддержка. Пришлось вновь усаживаться на холодный, казалось, до самых костей пробирающий ледяными иглами пол. Я недоверчиво потрогал его ладонью. Почудилось. Пол как пол, в меру прохладный и противный.
Едкие клочки страха пропадали, растворялись в мрачном тумане. Сумрак ласкал нежными прикосновениями мягких щупалец, ненавязчиво, но уверенно убаюкивая; ленивые мысли закручивались в клубки и плотными мячиками падали вниз, исчезая на лету... Тело наполнялось рыхлой, воздушной ватой с тяжестью металла, застывало, костенело... Минуты текли и текли, сочились сквозь щели, падали раскаленными каплями на тяжелую, одурманенную голову...
Я, сделав над собой усилие, встряхнулся. Да что же это такое?! Стоит ненадолго успокоиться, и уже мерещится всякое.
Чтобы хоть как-то отвлечься, я стал рассматривать стены. Вернее, безуспешно попытался. Не знаю, сколько времени прошло с момента нашего здесь заточения, но глазам бы полагалось уже привыкнуть к темноте. Но зрение не только не обострилось, но даже наоборот, ухудшилось. Единственное, что я теперь видел - это бледное пятно на одной из стен - призрачное, недосягаемое окошко, - да неясный, размытый силуэт моего напарника, как и я сидящего на полу, уткнувшегося в колени и закрывшегося руками, подавленного и неподвижного.
А потом я перестал различать даже его, смазанное белое пятно также растворилось в темноте, оставив меня один на один с неизвестностью. В довершение всех бед пропали даже те редкие звуки, что возможны в этой неуютной темнице, - словно уши надежно залепили воском. Влажный, спертый воздух будто бы весь исчез, - обоняние тоже подвело. Окончательно растеряв последние остатки сил, я не мог пошевелить даже пальцем. Я чувствовал себя бесчувственной колодой и не мог точно сказать, где я и что со мной: сижу ли, стою, или меня опять куда-то тащат. Я цеплялся за редкие мысли, вялотекущие где-то в мозгу, как утопающий за соломинку, - только это еще не давало окончательно кануть в безвестность.
Я потерял всякое ощущение верха и низа, казалось, будто я плыл в мягкой, равнодушной черноте. Это была абсолютная темнота. Она подавляла своей необъятностью. Что ей было за дело до случайных песчинок, угодивших к ней в ненасытное нутро.
Где-то в глубине сознания прорезались тихие голоса, становившиеся все громче и громче. Я осознавал всю странность этих голосов, понимал, что им неоткуда взяться, но оставался недвижимым и равнодушным.
- Учитель, а почему люди смеются? - спрашивал кто-то.
- Мудрецы говорят, что это самый лучший способ борьбы с душевной болью, - отвечал низкий, размеренный и очень теплый голос. - Есть много ярких и не всегда приятных чувств, способных вызвать смятение или же горечь. Если душу изводят ядовитые сомнения, если она подавлена несправедливостью, изъязвлена обидами - смех приносит ей покой. Смех - верная защита от всего, несущего вред душе. Там, где особенно тяжело живется, если люди еще смеются над трудностями, над своими бедами, - они сохраняют себя.
- Учитель, а вот смотрите: идет человек - с ним все хорошо, и он улыбается. Как это объяснить? Ведь его душе не причинен ущерб. Не думаю, что все так просто.
- Здесь нет противоречий. Существуют многие оттенки смеха, вызванные разными причинами. Ирония, сарказм, язвительность позволяют противостоять всему зловредному, но обычный беззаботный смех, легкая, невесомая улыбка, - самый верный способ поднять настроение, и без того не отягощенное бедами и печалями. Человека не гнетут заботы - он чувствует себя легким, как перышко, и хочет еще более воспарить - и тогда-то появляется улыбка на его устах. Этот смех невинный и сладостный, он не помогает защищаться, он сам беззащитен и легко раним, - но и он же самый важный из всех. То место, где люди способны так улыбаться, - самое счастливое место на земле. Желаю и тебе когда-нибудь отыскать подобное.
- А все же я не могу во всем согласиться с вами. Ведь если... - слова все гасли и гасли, пока я уже не мог ничего расслышать. Голоса так же резко пропали, как и возникли. Жаль. Их странная беседа помогала удержаться на плаву моему затуманенному рассудку. Общество вымышленных невидимок всяко лучше, чем вообще ничего, чем эта равнодушная до беспощадности, мертвая пустота. Я продолжал бороться в одиночку.
Спустя какое-то время еще один голос всколыхнул туман в моей голове. Смертельно-холодный, уверенно-вкрадчивый и безжалостный.
- Ты терзаешься одиночеством? - шептал голос. - Не дают покоя тревожные мысли? Я помогу тебе... Ты... забудешь обо всем... Навсегда!
К горлу подкатил комок, я стал задыхаться. Напоследок вернулась подвижность рукам, и я судорожно зацарапал камень пола ногтями. Тут накатила милосердная чернота, еще более мрачная, чем тягостный сумрак, и я потерял сознание.
Глава 8.
Очнулся я, когда меня нещадно тряхнуло. С трудом разлепив веки, я, моргая, силился понять, что происходит и цел ли я сам. Оказалось, меня бесцеремонно, словно куль, набитый тряпками, волокли по узкому коридору два дюжих молодца самого разбойного вида. Сзади парочка таких же красавцев тащили моего напарника. Голова его моталась в такт движению. Черно-желтое обмундирование здешних носильщиков придавало процессу официальный характер. Кем только местные стражники ни подрабатывают.
- Ты глянь, очухался! - удивился один из моих "носильщиков".
- Крепкий малый, - уважительно сказал его собрат. - Даром что волшебник. Господин Морон говорил, что та комната смертельно опасна для всех колдунов, а этот еще трепыхается.
- Просто их мало там промариновали, - разъяснил первый, - иначе бы для опытов ничего не осталось. Эй, Храйбр, как там твой пленник? - крикнул он задним стражникам.
- Еще не оклемался... хотя погоди. Вон, зенки приоткрыл, мигает.
- В любом случае, он очнулся вторым. Ты проиграл мне десять монет.
- Эй, погоди! - взвыл Храйбр. - Ты сжульничал, сам как-то разбудил своего, а так мы не договаривались! И вообще, подожди до следующего месяца, я сейчас на мели.
- А на кой тогда спорил, если в карманах пусто? Ладно, я добрый к брату-стражнику, подожду недельку-другую. Поставишь мне за это выпивку. И чтоб мало не показалось.
Вся эта животрепещущая беседа прошла мимо моих ушей, все это время я усиленно пытался прийти в себя и собрать разбредающиеся мысли в одну кучку. Итак, я жив-здоров, Лори, по-видимому, тоже, нас опять тянут в неприятности помимо нашей воли. Все как обычно. Тут я неожиданно осознал, что моим ногам чересчур свободно. Вот же! Эти сволочи успели стянуть с меня сапоги - и отличные сапоги! Я же их совсем недавно купил! Гляжу, Лори тоже босиком. Здесь, видать, качественная обувь - дефицит. Впрочем, как и везде.
Но все это мелочи. Что они там недавно вякнули? Что-то насчет опытов? Однако все эти намеки меня весьма нервируют. Надо побыстрее сколдовать чего-нибудь, пока не поздно. И отобрать сапоги.