28 июля 1996 года. Лондон, Великобритания. Клуб офицеров армии и флота
Люди возвращались в покинутый город…
Да, люди возвращались — и уже ходило метро и вагоны его не были полупустыми, и в Сити царила суматоха, и в Кенсингтоне к роскошным виллам все так же причаливали черные, чем-то смахивающие на роскошные яхты Роллс-Ройсы — но ничего уже не могло быть как прежде. Это сложно было описать словами… наверное эти изменения мог уловить только коренной лондонец, знающий и любящий этот город. Доброжелательные прежде люди становились раздражительными, агрессивными, в знаменитом лондонском красном даблдеккере [даблдеккер — так называются знаменитые двухэтажные лондонские автобусы] кондуктор не говорила больше "yes, please…" когда продавала билеты, а просто молча таращилась на тебя и быстро отрывала билет. В центральной части Лондона движение во многих местах было перекрыто — разбирали завалы, ремонтировали поврежденные дороги — и теперь не проходило и дня, когда в пробке не случалось потасовки между водителями. Власти залечивали раны, затягивали зияющие провалы плотной зеленой сеткой, тяжелые самосвалы, которым дана была зеленая улица, сновали туда-сюда, вывозя строительный мусор…
Но страх не уходил, страху понравилось жить в этом прежде веселом, космополитичном городе, страху понравилось питаться душами людей. Страх маскировался, прятался в темные норы подсознания — но он не уходил. Что-то сломалось — причем навсегда…
Одним из первых вновь открылся "старый ковер", клуб офицеров армии и флота. Как то нехорошо армейским офицерам бояться артиллерийского обстрела — тем более, что офицеров в городе сейчас сильно прибавилось. С улиц так и не снимали патрули, коммутатор Скотланд-Ярда разрывался от звонков разных психов. Кто-то спешил сообщить, что заминировано здание парламента, кто-то — что на станции метро кто-то оставил подозрительный пакет. Из Белфаста спецрейсом перебросили несколько бригад опытных взрывотехников — местные не справлялись с обрушившейся на них за последние дни сумасшедшей нагрузкой.
Пожилой, похожий на боцмана, седовласый человек вышел из черного, неприметного Ровера на углу улицы, кивнув водителю, направился в клуб. По дороге сунул руку во внутренний кармашек — и выругался про себя. Старая вересковая трубка, с которой он не расставался больше тридцати лет, сломалась, когда все подумали что начался новый обстрел — и телохранитель, сбив его с ног пригвоздил к земле, закрывая собой. Новую трубку сэр Колин пока не купил — было не до того.
Сэра Джеффри Ровена он обнаружил в отдельном кабинете — тот был в штатском, но нацепил на костюм аж знак креста Королевского Викторианского ордена — маленькую прямоугольную синюю подушечку с бело-красными полосками по бокам. И хотя сэр Колин знал, что его предшественник на посту британской разведки действительно был награжден крестом Королевского Викторианского ордена — от вида этого знака на черной ткани костюма его чуть не вывернуло наизнанку.
Все последние дни сэр Колин был безумно занят. Все шло кувырком, власти в день обстрела фактически не было, многие государственные служащие думали только о том, как смотаться из города. Связи не было никакой, военные подняли в воздух два Нимрода [Нимрод — патрульный самолет дальнего действия, есть и в нашем мире] чтобы хоть обеспечить хоть какую то координацию действий. Либеральный премьер-министр — о чем думала ее Величество, когда назначала его — вместо того, чтобы руководить страной пытался найти для своей задницы как можно более укромное место, перелетал с базы на базу, срывая голос до хрипоты, требовал себе эскорт из шестнадцати истребителей. Лихорадочно строились лагеря для беженцев — все отели и мотели и сдаваемые внаем комнаты были переполнены. Пытаясь вместе с несколькими другими людьми, в основном военными, собрать расползающуюся под пальцами государственность сэр Колин с ужасом думал — что будет, если русские всерьез займутся ими. Слишком долго остров жил без войны, ужас прорыва русской эскадры, обстрела город артиллерией был уже позабыт.
Чтобы разобраться с сэром Джеффри — времени совсем не было. Но как только оно появилась — сэр Колин не преминул воспользоваться им и назначил сэру Джеффри встречу. Сэр Джеффри согласился — на удивление легко.
И теперь, сэр Колин сидел напротив своего старого друга, наставника и учителя, великого Монаха и просто смотрел на него. А тот смотрел в меню, придирчиво выбирая блюда на обед, и не обращал на сэра Колина ни малейшего внимания. Рядом с правой рукой сэра Джеффри лежала свернутая газета…
— Интересно, для тебя есть что-то святое?
Монах оторвался от изучения меню, поднял голову…
— Это вместо пожелания доброго здоровья?
— Скорее ты заслуживаешь пожелания гореть в аду…
Сэр Джеффри внезапно отбросил меню, протянул руку через весь стол и буквально притянул сэра Колина к себе, схватив его за галстук. Сэра Колина поразило пламя, горящее в глазах старого разведчика — таким он его никогда не видел.
— А ты думал — как?!! Хочешь остаться чистеньким!? Не получится! Мы все барахтаемся в этой яме с дерьмом и это наша работа! Кто-то должен пахнуть говном — иначе пахнуть им будут все! И не думай, сукин ты сын, что можно срубить лес — и не будет щепок
Сэр Джеффри не говорил — он шипел подобно змее — и сэру Колину стало страшно. Он внезапно понял, что за человек сидит перед ним. Его сложно даже было назвать человеком. Нет, он не был сумасшедшим в общепринятом понимании этого слова, нет. В этом смысле он был очень даже нормальным. Но шкала его ценностей была искажена настолько, что абсолютно не соотносилась с человеческой. Проработавший в британской секретной службе наверное дольше, чем любой другой человек из живущих, сэр Джеффри не просто стал моральным уродом — он переродился, его шкала ценностей перевернулась с ног на голову. Ради того, чтобы начать операцию, он недрогнувшей рукой организовал кровавую бойню прямо в центре столицы собственной страны, он сделал это для того, чтобы вселить в сердца людей страх — который поразительно быстро перерастает в лютую ненависть, если указать на врага. И если это потребуется, для того, чтобы создать нужный настрой — он это повторит, и рука его не дрогнет. А самое страшное — что он не одинок, что люди, которые фактически определяют политику страны, поддерживают его. И остановить этих людей — некому.
— Ладо, забудь — более примирительным тоном спросил сэр Колин — Почему ты не сказал мне? Я ведь из-за того ив основном и психанул, что ты меня в известность не поставил.
— Почему? — сэр Джеффри отпустил его галстук, сел в кресло и сам — а что бы ты стал делать, если бы узнал? Не выдержал бы — спорим?
— Не знаю…
— Не выдержал бы — клянусь Господом! Вот в том то и дело! В том числе и поэтому вы проиграли Бейрут. Надо было взорвать еще один ядерный заряд — и заявить о том, что у вас есть еще несколько. А так — вы просто подняли руки и сдались. Вы не умеете принимать жесткие решения, стали какими-то…смазанными. Читаете тысячестраничные меморандумы, а когда страницы подходят к концу — заказываете еще один, стараясь всеми силами оттянуть время, когда нужно будет просто принять решение. Вы боитесь решений, боитесь ответственности как боится ладана черт!
— Нельзя было по-другому?
— Предложи!
Он маньяк… Он бы действительно взорвал еще один атомный заряд — только бы не быть проигравшим…
— Вот, то-то! Пойми, мы живем в новом мире, мире спектакля — причем зрительный зал и сцена поменялись местами. Один акт спектакля сменяется другим — а спектакль должен быть интересным, берущим за душу, затрагивающим самое сокровенное, что есть у каждого — иначе зрители не досмотрят его до конца, и не будут платить за билет. Этим спектаклем бы добились того, что ни один человек больше не чувствует себя в безопасности. Даже у себя дома ему грозит опасность — в виде падающей минометной мины, пробивающей целый дом насквозь. Если человек не чувствует себя в безопасности — у него развиваются фобии. А на втором этапе мы это все разовьем, люди будут просто сходить с ума от страха. И когда мы дадим им врага — у них в голове не останется ничего кроме ненависти! И вот тогда то они и будут требовать Гранд-Флита в устье Невы и британского флага над русской землей — просто для того, чтобы вернуть то ощущение безопасности, которое у них было когда то.