— Пекарь⁈ — едва не задохнулся от удивления. — У меня тут были соседи? Люди? Деревня? Социальная механика⁈ А я, блин, с лягушкой жил!
Квак обиженно икнул.
Макс протянул руку, нащупывая пальцами по воздуху опцию реконструкции.
[Активировать образ?]
Он кивнул. Медленно. Осторожно. Как будто вызывал призрака не умершей души, а умершей фичи.
[Реконструкция… попытка инициализации…]
В доме вспыхнул свет. Один. Потом второй. Потом всё затряслось, и интерфейсно что-то завизжало — не как скрип двери, а как удалённый фрагмент кода, который не хотел возвращаться в строй. На стене проступило пятно — формой, как человек. Пятно зашевелилось. Сказало:
— Д-доброе утро…
И исчезло с треском. Планшет взвизгнул.
[Ошибка: доступ к данным частично утерян. Стабилизация невозможна без адаптационной оболочки.]
— Ну конечно, — Макс провёл рукой по лицу. — Слишком хорошо, чтобы сработать сразу. Даже глюки теперь с характером.
Он полез в настройки. Там появилась новая ветка:
[Обучение реконструкции: начальный уровень]
Прогресс: 0%
Цель: восстановить неперсонализированный объект малой сложности]
Макс покосился на это.
— Начать с малого? Чего вы от меня хотите, горшок научить варить суп?
Планшет запищал. Появилась надпись:
[Объект для практики найден: Скамейка (деревянная)]
Он уставился в угол комнаты. Там, где раньше валялся сплюснутый пиксельный диван, теперь торчала полупрозрачная текстура. Над ней — значок реконструкции.
— Вы издеваетесь… — выдохнул Макс. — То есть, чтобы вернуть человека, я сначала должен вернуть мебель?
Квак кивнул.
— Логика интерфейса. Учись сначала на неодушевлённом. Потом переходи к странному. Потом — к людям.
Макс вздохнул и вызвал интерфейс:
[Режим реконструкции активирован. Цель: восстановить структуру объекта по шаблону.]
Мир вокруг дрогнул. Пространство вокруг скамейки подсветилось сеткой, как будто сам движок показывал, из чего она должна была быть.
Он провёл пальцем по спинке. Та моргнула. Пошевелилась. И… отломилась.
[Ошибка. Конфликт текстур. Неудачная попытка реконструкции.]
— Это что, симулятор IKEA⁈ — заорал он.
С этого всё и началось.
Первые недели Макс проводил, как одержимый. Сканировал, восстанавливал, собирал по памяти и по подсказкам Квака объекты, которые когда-то были чем-то. Мебель, декор, интерфейсные крошки, забытые теневые контуры. Некоторые вещи не имели названия, другие — смысла, но всё это можно было реконструировать.
Скамейка. Стул. Частично восстановленная занавеска с багами в узоре. Потом — часть печки, у которой отсутствовала функция нагрева, но была встроенная эмпатия.
Он вставал утром (если это можно было назвать утром) и методично перетаскивал в зону реконструкции найденные объекты: кусок шкафа, интерфейсную вешалку, ложку с амбициями кастрюли. Иногда получалось. Чаще — нет.
Планшет Печали вёл статистику. Сначала это был Навык: Реконструкция среды. Уровень 1. Потом второй. Потом третий. Каждый уровень давал возможность восстанавливать чуть более сложные объекты. Макс пыхтел, матерился, проклинал Создателей, интерфейсы и саму концепцию сохранения состояния. Иногда выдыхался. Иногда ломал восстановленное просто чтобы попробовать снова. И снова. И снова.
Квак не мешал. А потом — начал помогать. Где-то на 42-й попытке починить пиксельную лампу с ностальгическим светом, он выдал:
— Подозреваю, тебе следует установить угол крепления с точностью до восьмой итерации. Иначе — конфликт привязок.
Макс вздрогнул:
— Ты с какого уровня начал читать техническую документацию?
— С того, где ты перестал.
Прошло три месяца. Да-да, он восстановил отрывной календарь и теперь методично его уничтожал, отрывая листочки.
Свалка почти не изменилась. Но дом… преобразился. Он больше не выглядел просто багнутым убежищем. Теперь это было убежище с историей. С архитектурой. С элементами, которые хоть и были собраны из обломков, но начинали… жить.
Интерфейс показывал:
[Реконструкция среды — уровень 9]
Прогресс до следующего: 97%
Уровень доступа к NPC-образам: ограничен
Для восстановления деревни требуется: уровень 10]
Макс сидел на той самой скамейке. Уже ровной. Уже не скрипящей. И не шелохнулся.
— Осталось три процента, — пробормотал он. — Три процента. Это, что, подлокотник? Пепельница? Моральное напоминание о том, что нельзя всё вернуть?