Одним словом, Канарис никогда в жизни не был убежденным демократом. Он не был убежден в несомненном превосходстве и приемлемости демократической формы государственного устройства. В своей точке зрения на практико-политические проблемы он был исключительно гуманным человеком. (Ведь и его сопротивление Гитлеру было не столько следствием политических размышлений, сколько отвращения к жестокостям и правонарушениям системы.) Он восхищался британской парламентской системой из-за духа свободы в ее учреждениях, а также из-за ее гибкости и приспособляемости. Он видел в ней синтез демократических и аристократических элементов, родившийся из векового опыта и традиций. Однако он очень сомневался в том, можно ли такую систему перенести на другие страны, народы и отношения.
Например, у Канариса были серьезные опасения относительно пути, по которому грозила пойти парламентская система в большинстве западноевропейских стран, особенно во Франции и Испании, перед началом гражданской войны. Он воспринимал правительства народного фронта в обоих государствах с глубоким недоверием. Уже в середине тридцатых годов он не питал никаких иллюзий относительно коммунистических партий этих стран, в которых он видел не что иное, как всецело зависящие от Москвы и от политиков в Кремле секции Коминтерна. Он считал, что буржуазные традиции Франции достаточно сильны, чтобы, по крайней мере, на ближайшее будущее предотвратить полную большевизацию страны, однако в отношении Испании он был настроен гораздо более скептично. Канарис знал и любил Испанию. Он рассматривал происходящее там как чисто человеческий феномен без идеологических шор. Когда он оглядывался на прошлое, то ему казалось, что несмотря на все теневые стороны режима Примо де Ривера стране и народу было принесено больше пользы, чем при республиканских правительствах, которые затем последовали. Крупные административные успехи Салазара в соседней Португалии после десятилетий парламентской разрухи казались ему лишним доказательством того, что на иберийском полуострове, по меньшей мере сейчас, еще не существует политических и социальных предпосылок для демократической системы и что в иной политической и духовной атмосфере Юго-Западной Европы авторитарные режимы не обязательно должны иметь такие недостатки, как системы Сталина или Гитлера. (Он и позже считал, что Муссолини без влияния и примера Гитлера пошел бы совершенно по другому пути.) Его особенно настораживало в испанской политике то, что там все указывало на возрастающее влияние Москвы. Традиционные группы левых радикалов, анархисты и синдикалисты уступали свою роль в пользу коммунистической партии, получавшей идеологическую, пропагандистскую и финансовую поддержку из Москвы. Если бы это продолжалось и дальше, то, по мнению Канариса, существовала бы опасность создания на юго-западе Европы большевистского государства, зависящего от Кремля; это создало бы опасность для Франции и всех стран, расположенных между советской Россией и советской Испанией, а также для всего ибероамериканского мира.
Развитие событий в республиканской Испании вскоре после начала гражданской войны, похоже, подтверждало предположения Канариса. Очень скоро вооруженные организации левых ускользнули из-под контроля правительства народного фронта. Умеренные элементы внутри республиканских партий были обречены на безвластие. Влияние большевиков ощущалось все более отчетливо. Убийство заложников из высших и средних слоев населения, особенно же в верных церкви кругах католиков, позволяли провести параллели с большевистской революцией в России настолько четкие, что даже в кругах Западной Европы, сочувствовавших республиканской Испании, высказывалась резкая критика.
Но уже в начале гражданской войны Канарис, как говорилось, относился к правительству народного фронта в Испании с недоверием и неприятием. С другой стороны, он испытывал личные симпатии к Франко. Все его друзья, с которыми он познакомился в прежние годы во время своего многократного пребывания в Испании, были в лагере каудильо или в любом случае состояли в оппозиции к народному фронту. Канарис с самого начала был довольно высокого мнения о генерале Франко и до конца остался верен этому мнению.