Из сказанного ясно видно, что Канарис долгое время слишком оптимистически рассматривал вероятность энергичного превентивного вмешательства британского флота. Это, с одной стороны, весьма характерно для его высокого мнения о мощи Британии и осмотрительности британского политического и военного руководства. Но кроме того, этот единичный случай является примером, что глубокому фаталистическому пессимизму, который все больше овладевал Канарисом с момента начала войны, снова противостояла сангвиническая оценка отдельных событий. Возможно, именно полярностью его чувств и ощущений можно объяснить то, что он переносил моральные и душевные тяготы 1939–1944 гг., не смирившись, и продолжал борьбу, в успешное завершение которой он в глубине души не верил. Ощущению безнадежности и осознанию, что все напрасно, его темперамент противопоставлял снова и снова самую оптимистическую оценку отдельных событий и фактов. В основном это ничего не давало, кроме временного самоуспокоения. Чем дольше продолжалась война, тем ему труднее было обрести хотя бы такую временную местную анестезию собственного пессимизма. Позже ему ничего не оставалось кроме бегства в лихорадочную деятельность, которая в основном заключалась в почти беспрерывных поездках от одного зарубежного отделения абвера к другому, из страны в страну.
Что касается конкретного факта оценки Великобритании, то здесь следует еще отметить, что мнение Канариса было до некоторой степени предвзятым и что он сохранял его очень упорно, вопреки обоснованным аргументам. Но в безрассудной склонности Гитлера и Риббентропа считать, что они покончили с англичанами, полагая, что те пришли в состояние упадка и созрели для того, чтобы уйти с политической арены, он справедливо увидел подтверждение своего противоположного мнения. Он был почитателем англичан, и его высокое мнение о них основывалось, в основном, на двух факторах: как морской офицер он имел ясное представление о мощи и боевых качествах британского флота и был убежден в его способности удержать за собой господство на море перед любой державой европейского континента. К этому добавлялась его симпатия к интуитивному, внешне совершенно бессистемному способу, с помощью которого британцы создали свою большую империю и управляли ею. Метод, при котором импровизация стояла над организацией, при котором личность могла свободно развиваться без установленных клише, слишком сильно соответствовал его собственной натуре, чтобы оставить его равнодушным. В особенности Канарис восхищался Уинстоном Черчиллем, чьи воинственные речи он регулярно читал и затем в кругу своих доверенных комментировал в позитивном смысле, отмечая особенно ту откровенность, с которой тот обсуждал в них перед английским народом и всем миром трудности и нужды Англии. Эти выступления Канарис противопоставлял лживой пропаганде Геббельса. Мнение Канариса о Великобритании было в основе своей правильным. Он не сомневался в том, что главная сила англичан заключалась в их способности «брать», если можно так выразиться, языком бокса. В том, что потребуется время, прежде чем они будут в состоянии отплатить Гитлеру той же монетой или почище, он тоже был убежден. Однако он недооценивал величину этого промежутка времени и также не хотел признать, что весной 1940 г., то есть во время «странной войны», в крупных инстанциях Англии еще не было решимости, которая появилась несколько позже под впечатлением поражения во Франции, непосредственной угрозы Британским островам и под влиянием вдохновляющей личности Уинстона Черчилля. Теперь следует обратить внимание на то, что в оппозиции против Гитлера ведущие умы: Бек, Герделер и фон Хассель, а также Канарис и Остер — стали связывать свое понимание внешнеполитических предпосылок и возможных последствий государственного переворота с западными державами, особенно с Великобритании. Они рассчитывали прежде всего найти у британского правительства высокую степень понимания проблем, с которыми имела дело немецкая оппозиция.
Незадолго до начала наступления на Скандинавские страны в Берлин вернулся после долгого пребывания в Швейцарии один дипломат, который входил в оппозицию. Его наблюдения в нейтральной стране и многосторонние контакты с зарубежными друзьями различных наций привели его к скептической оценке военной мощи Великобритании, по крайней мере в ближайшее время. Также в политическом плане лондонское правительство показалось ему слабее, чем хотелось думать его друзьям из Берлина; со своего швейцарского наблюдательного пункта ему хорошо была видна их беспомощность в той ситуации, которая сложилась в результате советско-финской зимней кампании. У него возникли большие сомнения относительно существования у британского правительства ясной политической концепции в войне против Гитлера, и того, что немецкая оппозиция в этой ситуации не ошибается в своем политическом расчете на то, что Британия оценит внутреннюю ситуацию в Германии. Дипломат обсуждал это с Канарисом и Остером в тот момент, когда немецкие горнострелковые части уже появились на улицах Берлина, напоминая о предстоящей норвежской операции. Канарис резко возражал против доводов дипломата. Что он в своей оценке англичан не руководствовался наблюдениями и выводами своих дипломатических друзей, можно видеть из того, что он поверил сообщению о вступлении британского флота в бой в норвежских водах.