Вообще Канарис использовал свои случайные визиты в штаб-квартиру фюрера — они с течением войны становились все реже — для того, чтобы отстаивать свое мнение в спорах с правительственными и партийными инстанциями. Не называя конкретных «приказов фюрера», он умел еще через месяцы после своего визита в штаб-квартиру вставлять в беседу свои замечания вроде: «Я также разговаривал с фюрером» или «фюрер считает» и таким образом влиять на своих собеседников, даже если «разговор с фюрером» ограничивался вопросами о самочувствии или замечанием о погоде.
Прежде чем закончить эту главу о Канарисе и диверсиях, мы должны еще упомянуть, что Канарис принципиально отказывался от создания так называемых террористических групп, которые предназначались для устранения видных военных или политических руководителей в странах, с которыми Германия была в состоянии войны. В этом отношении он не проводил различия между Востоком и Западом. В журнале боевых действий записан по этому поводу его приказ, направленный во второй отдел абвера, отвечающий за осуществление диверсионной деятельности и акций за линией фронта и в тылу противника.
Четырнадцатая глава
Саботаж саботажа
В ходе судебного разбирательства в Международном военном трибунале в Нюрнберге Канарис постоянно упоминался как центральная фигура немецкого движения Сопротивления. Те, в ком было больше безрассудства, чем ума, пришли в ходе слушания дела к выводу, что начальник немецкой военной разведывательной службы несет непосредственно вину за поражение Германии, так как он сознательно и успешно саботировал немецкую победу. Такие взгляды переоценивают возможности, имевшиеся у Канариса, и еще больше переоценивают его самого. Мы уже несколько раз отмечали, что в действительности влияние разведки и ее начальника на планирование военных действий, а также их сведения о намерениях военного руководства, были крайне незначительными и неполными. Канарис не саботировал победу Германии уже потому, что он не в состоянии был бы это сделать, даже если бы хотел. Однако он не хотел поражения Германии, хотя был убежден, что победа системы означала бы для Германии еще большее несчастье, чем поражение. В том, что победа Гитлера невозможна, он был, однако, уверен всегда. Трагедия этого человека заключалась в том, что в силу обстоятельств он оказался в положении, когда, по его убеждению, он мог служить своему отечеству, которое любил, только продолжая служить человеку и режиму, которых ненавидел. При этом он даже не мог утешиться надеждой на хороший конец, как многие из его товарищей и друзей, что наперекор своему рассудку все еще лелеяли надежду на какое-нибудь чудо, способное изменить все к лучшему. Канарис больше других страдал из-за внутреннего разлада еще и потому, что видел, как неумолимо приближается несчастье; он обладал достаточно развитым воображением, чтобы представить себе беду во всех ее ужасных подробностях.
С этой точки зрения его служебная деятельность во время войны большей частью заключалась в том, чтобы предотвращать несправедливость и безрассудство. Особенно он стремился, насколько это было в его силах, сохранить незапятнанной честь вермахта. С первых дней войны он был уверен, что действия и бездействие вооруженных сил Германии и их руководства когда-то станут объектом тщательного расследования перед международным форумом. Он также знал, что это расследование коснется и деятельности секретной службы, бывшей под его руководством, и что именно в этой области вся деятельность и бездеятельность будут проверяться с микроскопической точностью. Он привык ежедневно лично записывать в дневник все события предыдущего дня, а когда началась война, просил начальников отделов также фиксировать свою служебную деятельность в дневниках, «потому что, господа, наступит день, когда нам придется давать отчет всему миру», — и это звучит как пророчество.