Более, чем эта сырость, Колесникову запомнился разве что сэр Уинстон Черчилль. Огромный, медлительный, с опущенными плечами и серым от усталости лицом, он напоминал сейчас воздушный шар, из которого выпустили газ. Не совсем, он вроде бы еще даже сохранил форму, но уже ясно, что ему никогда не взлететь. И взгляд… потухший, иначе не скажешь. Колесников видел когда-то такие глаза у вконец опустившихся наркоманов, тех, которым уже наплевать на все, и на дозу в том числе – сил не осталось. И все же держался он, солдат и политик, неплохо. Во всяком случае, гордо, хотя гордость – понятие относительное, и когда в твой дом уже вошли враги, а ты ничего не можешь сделать, она – последняя линия обороны, отделяющая тебя от отчаяния.
А в остальном все прошло буднично и банально. Невзрачная бумага, подписи… Все! Гитлер повернулся и вышел, он вообще не слишком жаждал общаться с побежденными. Колесников и Роммель, чуть подумав, последовали за ним. Уже на крыльце Колесников придержал Роммеля за локоть:
– Знаешь, Эрвин… Давай-ка по старинке – три дня на разграбление.
– То есть? – Роммель удивленно поднял на него глаза.
– Наши солдаты сражались, гибли, получали ранения… У нас госпитали переполнены, черт возьми. Пускай они привезут с этой дурацкой войны хоть что-то кроме шрамов и кошмаров.
– А, ты об этом… Знаешь, я сам хотел предложить тебе нечто подобное, только думал, ты будешь против.
– Конечно, против, мне не нравится варварство. Но есть такое понятие – необходимость. И надо предусмотреть, чтобы те, кто не сможет принять участие из-за ранений или кого уже отправили в Германию, получили свою долю. Хотя бы в денежном эквиваленте. И знаешь что, отдай этот приказ сейчас, да и я своим то же самое разрешу. Стоит поторопиться. Пока мы здесь власть, а когда закончим – сразу набегут тыловики со своими правилами. И ничего уже не сделаем.
Роммель кивнул, но в этот момент их прервали. Подскочил адъютант Гитлера и сообщил, что тот ждет их завтра утром на аэродроме – сейчас у него не было сил разговаривать, а задерживаться на разрушенных войной островах фюреру не хотелось. Потом, когда здесь все будет чинно и благостно – всенепременно, а сейчас – нет. На пожары и разрушения Гитлер насмотрелся еще в прошлую войну и, хотя без сожаления отдавал жутковатые по сути приказы, удовольствия от созерцания дела рук своих явно не испытывал. Так что переночует, отдохнет – и назад, в Берлин. На разгребание проблем есть высокопоставленные исполнители вроде Лютьенса с Роммелем. Их можно похлопать по плечу, дать красивые ордена, награды, огромные по человеческим меркам, но мелочь с точки зрения державы, назвать королями, и… везите, лошадки.
Гитлер улетал ранним утром, когда ветром только-только сдуло густой лондонский туман. Улетал в одиночестве – Геринг оставался, Колесников предложил ему осмотреть британские авиационные заводы, доставшиеся победителям не слишком пострадавшими. Напоследок Гитлер не сказал ничего нового, разве что отдал Лютьенсу приказ приступать к разработке операции по блокаде русских портов, и тем самым подписал себе приговор.
Спустя полчаса после взлета «Кондор» был атакован невесть откуда взявшимся одиночным «харрикейном», внезапно вынырнувшим из-за туч. Проскочив мимо не ожидавших нападения тяжелых «сто десятых», он в считанные секунды изрешетил пилотскую кабину лайнера и, свечой уйдя вверх, скрылся в облаках. Погоня за ним не увенчалась успехом, а «Кондор», потеряв управление, рухнул в воды Ла-Манша. Спастись не удалось никому.
Вот и все, процесс пошел. То, что в ту историю не удалось сделать многочисленным группам заговорщиков, оказалось вполне реально для одиночки. Заговоры имеют свойство вскрываться, но когда работает человек, знающий, что чем больше участников – тем больше вероятность провала, и видевший, как можно решать проблемы даже с самыми крутыми оппонентами (в девяностых насмотрелся), то все меняется. Нужен один доверенный исполнитель – и все. Колесников и вовсе предпочел бы снайпера, благо здесь против таковых еще и не пытались толком защищаться – не принято было решать вопросы таким грубым способом. Увы, во-первых, не стоило подавать дурной пример остальным, а во-вторых, доверенного снайпера у него не имелось. А вот доверенный пилот-ас был, имелось несколько десятков вполне целых трофейных истребителей, которые немецкие пилоты активно осваивали, а главное, такой почерк был характерен для британских спецслужб, уже засветившихся недавно в истории с самим Лютьенсом. Так что выбор был сделан, и результат вышел в точности такой, какой и требовался.