И все бы ничего, да вот только несогласованность действий, как оказалось, присуща не только традиционно раздолбайской России, но и Германии с ее орднунгом. Получилось так, что для первого из линкоров новой серии успели изготовить аж семь орудий. Корабль строить не стали, а семь стволов калибром четыреста шесть миллиметров пылились теперь на складе. Вот и возник у адмирала Лютьенса интересный вопрос: а можно ли установить этих монстров вместо пятнадцатидюймовок.
Немецкие инженеры посчитали и ответили – да, можно. Ценой, правда, дополнительного подкрепления всей конструкции, увеличения размеров башен и незначительного снижения боезапаса. В общем, сложно – но технически осуществимо. Гитлер дал отмашку на начало работ, и сейчас «Шарнхорст» активно перестраивали, превращая его в мощнейший в мире линейный крейсер. Вот только процесс этот, как его ни ускоряй, обещал растянуться на значительное время, тем более что, пользуясь моментом, решили модернизировать еще и утомившую всех своей капризностью силовую установку.
– Я рад, что не ошибся в вас, адмирал, – Гитлер резко встал. – Победите – и Германия не останется в долгу!
На сей раз они выходили вместе с Гиммлером. Рейхсмаршал остался что-то обсуждать с фюрером, а Гиммлер решил пообщаться с Лютьенсом в неформальной обстановке. Да еще и намекнул, что не против посетить его скромное жилище. Оставалось изобразить на лице неподдельную радость, позвонить Хелен, чтобы готовилась, – и вперед!
Надо сказать, пробыл у него Гиммлер недолго. Создавалось впечатление, что он заехал осмотреться и ему просто интересно, как Лютьенс устроился. Может, и так. Во всяком случае, выглядел он веселым и на удивление раскованным. Ну и Хелен не подвела. Как она это ухитрилась сделать – тайна за семью печатями, но и дом, и хозяйка выглядели образцово-показательными. Истинно арийскими, так сказать. И обед прошел в теплой и дружественной обстановке, без серьезных разговоров. И лишь когда Гиммлер уже собирался уезжать, он, оставшись наедине с Колесниковым, сказал:
– Знаете, адмирал, фюрер у нас иногда еще тот моралист. Пока вы в фаворе, вам многое может сойти с рук, но на всякий случай следовало бы сгладить острые углы. Я уже отдал приказ, мои специалисты проведут исследование, составим генеалогическое древо вашей дамы и найдем у нее немецких предков. Или впишем, неважно. Образ героя в глазах народа должен быть если не белоснежным, то хотя бы патриотичным без изъяна. Да и фюреру понравится.
Ну что же, он был прав. Оставалось поблагодарить. Ну а всего неделю спустя Колесников уже вновь стоял на мостике выходящего в море линкора.
Флагман германского флота производил на Колесникова двойственное впечатление. С одной стороны, огромная мощь. Ее корабль прямо-таки излучал, демонстрируя всем без исключения. Сила, надежность, основательность – вот слова, которые приходили на ум при виде этого бронированного исполина.
А с другой стороны, на взгляд адмирала (и многие его вполне разделяли) «Бисмарк» имел кучу недочетов. Например, слишком слабое для такого корабля вооружение, не самое лучшее расположение зенитной артиллерии, радары, обладающие весьма посредственными характеристиками, и традиционно переусложненная силовая установка. В общем, не без недостатков корабль. Да и, откровенно говоря, он не слишком нравился Колесникову с эстетической точки зрения.
Если в профиль линкор можно было назвать даже изящным, то взгляд с носа или кормы начисто разрушал это впечатление. «Бисмарк» казался адмиралу осевшим и расплывшимся под бременем чрезмерной массы. Да и башни его напоминали Колесникову увеличенные до безобразия детские кубики, по которым с чувством врезали чем-то тяжелым. В общем, по сравнению с линейными крейсерами, казавшимися подтянутыми с любого ракурса, «Бисмарк» не смотрелся.
Возможно, это могло кому-то показаться смешным. Боевой корабль – какая тут красота? Вот только Колесников в свое время с большим интересом относился к теории, что все прочное обязательно красиво. Человеческий глаз – инструмент универсальный, привыкший к природной гармонии. А сотворенное природой совершенно, в том числе и с точки зрения сопромата. Некрасивое же режет глаз. Так это или нет, он не знал, но в душу ему идея запала, и он относился к ней даже излишне серьезно. Сейчас пиетет перед спорным утверждением успел поблекнуть вместе с воспоминаниями, но все равно привычка смотреть на окружающее с точки зрения «красиво-некрасиво» осталась.