– Отступление Рюйтера славнее любой победы! – говорили одни.
– Наш папа шел на прорыв с семью вымпелами против неприятельских двадцати трех и вышел победителем! Разве это не подвиг достойный бессмертия! – вторили им другие.
Сам Рюйтер в это время был озабочен выбиванием парусов и такелажа у прижимистых адмиралтейских чиновников. Раненных и больных развезли по госпиталям. Остальных членов команд поартельно отпускали на несколько суток по домам. Затем Рюйтер собрал военный совет для осуждения тех, кто пренебрег своими обязанностями в сражении. Одного из капитанов разжаловали в матросы и навсегда изгнали с флота, многие матросы были протащены под килем корабля, а некоторые повешены. Настроение от всего этого у Рюйтера было самое удручающее.
Но на этом беды лейтенанта-адмирала не закончились. Желая проведать мужа, к нему в Виелинген приехала жена с младшей из детей пятнадцатилетней Анной. Но, как говорится, большая беда никогда не приходит одна. В дороге девочка заболела, и спустя несколько дней после приезда к отцу умерла. Смерть своей маленькой любимец Рюйтер перенес очень и очень тяжело. «Он утешался своей набожностью, предаваясь воле провидения» – так писал об этих горьких днях адмирала один из биографов Рюйтера.
Тем временем, все более и более разгорался скандал вокруг Корнелия Тромпа. Штаты затребовали от командующего подробного донесения о действиях его младшего флагмана. Рюйтер ничего не скрыл, однако, ничего и не прибавил. Донесение его было кратким, честным и без тех личных выпадов в адрес Тромпа, которые, казалось бы, можно было ожидать. Рюйтер справедливо обвинял Тромпа в том, что он слишком поздно вступил под паруса на неприятеля, а затем и вовсе покинул флот. В свою очередь Тромп обвинял Рюйтера во всех мыслимых и немыслимых грехах, не стесняясь в выражениях. Тромп писал следующее: «…После сих прежних верных моих услуг, лишь прискорбно видеть себя на счету преступников и обвиняемым в гибели флота по одной зависти лейтенанта-адмирала Рюйтера. Он не прощает лишь преимущества, одержанного мною над неприятелем с меньшими силами, нежели каковыми он начальствовал и с которыми был разбит. Если я не буду вознагражден за такое оскорбление, то признаюсь, что не нахожу себя более способным служить…»
– Образумься и покайся в случившемся! – говорили Тромпу друзья. – Ведь виноват во всем только ты!
– Это неправда! – продолжал твердить упрямо Тромп. – Рюйтер похитил у меня славу! Благодаря его стараниям флот сейчас настолько распущен, что я не удивлюсь, если матросы скоро перережут друг друга на берегу в драках!
Несмотря на все заявления Тромпа, вина его была доказана полностью. Кроме этого стало очевидным, что далее два адмирала служить и воевать вместе не могут. Голландия не могла позволить себе роскошь еще одного выверта младшего флагмана. Тромп немедленно был вызван в Гаагу, где ему и было объявлено, что он отныне «отчуждается» от флота, а на его место уже назначен другой адмирал. Не ожидавший такого поворота, Тромп тут же сказал президенту Штатов де Витту:
– Я готов немедленно и всенародно признать свою вину перед Рюйтером и республикой. Я готов служить на любой меньшей по значимости должности, готов быть простым капитаном. Прошу лишь об одном, не отправлять меня на берег в этот трудный для отечества час!
Депутаты долго совещались. Наконец, верх взяло мнение, что наказание Тромпу следует оставить в силе хотя бы потому, чтобы показать всем, как, невзирая на чины и заслуги, карается ослушание во время войны и тем самым предостеречь себя от подобных поступков в будущем. Тромпу было объявлено об отставке и о запрещении покидать Гаагу до конца войны, а так же переписываться с кем бы то ни было. Причина столь строгого домашнего ареста крылась в том, что депутаты Генеральных Штатов и в первую очередь братья Витт побаивались, как бы разобиженный Тромп, появившись в портах, не вызвал бунт среди преданных ему офицеров и матросов.
Пока шли разбирательства с Тромпом, Рюйтер встретился с французским послом д, Эстрадесом, обсуждая вопрос возможного объединения голландского и французского флотов для совместных действий против англичан. Посол обещал, что французский флот уже полным ходом вооружается и вскоре должен прибыть в Ла-Рошель под началом герцога де Борфорта. Тогда же он возложил на грудь Рюйтера от имени своего короля орден Святого Михаила.