1 декабря Конвент принял другой закон аналогичного характера. Карно, выступая в Конвенте 17 февраля 1793 г. от имени Комитета дипломатических сношений, заявил: «...закон 1 декабря считает долгом чести французской нации защищать дело свободы у всех народов, которые пожелают ее добиться; всем, кто признает права человека, она дает право требовать нашей помощи. Из этих народов она делает своих естественных союзников» (2).
В Конвенте звучали призывы перенести борьбу за свободу и равенство против тиранов и угнетателей за границы Франции, в другие страны. Ласурс от имени Комитета дипломатических сношений обратился к членам Конвента: «Взяв оружие, вы сказали: „Война тиранам — мир народам"». Он потребовал приказать генералам республики «при входе в страну провозглашать, что французская нация объявляет ее свободной от гнета тиранов и могущей выбрать себе под защитой республиканских войск... тот государственный строй, который ей понравится» (3).
Конвент утвердил 15 декабря 1792 г. текст прокламации, с которой генералы революционных армий должны были обращаться к народам тех стран, куда входили французские войска. Прокламация гласила:
«Французский народ — народу... Друзья и братья, мы завоевали свободу, и мы ее удержим в своих руках; залогом этого являются наше единство и наша сила. Мы предлагаем и вам дать возможность наслаждаться этим неоценимым благом, которое всегда вам принадлежало и могло быть у вас отнято вашими угнетателями только путем преступления. Мы пришли сюда, чтобы изгнать ваших тиранов; они обратились в бегство; покажите себя действительно свободными людьми, и мы обезопасим вас от их мести, от их замыслов и от возможности их возвращения. В настоящий момент Французская республика провозглашает, что все ваши гражданские и военные чиновники, все власти, которые доныне управляли вами, являются низложенными; она провозглашает отмену всех налогов, тяготевших над вами... Французская республика также уничтожает среди вас все сословия: знать, духовенство и все остальные...» (4).
Эти призывы, подкрепленные успехами революционных французских армий, производили огромное впечатление на народы. В Париже указывали, что они адресованы и английскому народу, и народу Ирландии, стонущему под колониальным гнетом Англии. Ирландцы с надеждой ожидали, что Франция поможет им вернуть свободу, отнятую Англией. Некоторые радикальные элементы в Англии также готовы были опереться в своей борьбе на Францию. Их представителей даже официально приняли в Конвенте. Создавалась реальная угроза всему, чем обладали английские имущие классы внутри своей страны и за ее пределами. Английский историк К. Эмсли в 1975 г. опубликовал данные о том, что «английское правительство в начале 1798 г. получило из Франции секретную информацию о планах Директории, если ее усилиям будет сопутствовать успех, установить республику в Англии, Ирландии и Шотландии» (5).
В борьбе с Францией английское правительство не гнушалось никакими средствами. Английский флот на морях стремился парализовать и уничтожить торговлю и флот Франции и ее союзников. На суше на английское золото снаряжались армии ее союзников, которые лондонские политики бросали против Франции. Английские шпионы и диверсанты действовали внутри Франции, дезорганизуя ее экономику и оборону. На деньги Англии, по планам, вырабатываемым в Лондоне, и с английским оружием в руках французские монархисты поднимали восстания, организовывали заговоры. Английское правительство отпечатало фальшивые французские ассигнации и наводнило ими Францию с целью расстроить ее финансовую систему.
Революционные силы Франции сразу же поняли, какого злобного и упорного врага они имеют в лице английского правительства.
Итак, Французская буржуазная революция 1789— 1794 гг. вызвала в Англии резко враждебную реакцию. А ведь в Англии буржуазная революция победила ранее на столетие. Что это — исторический парадокс? Страна, претендующая на звание самой демократической и самой свободной, взяла на себя позорную роль наиболее упорного и последовательного душителя освободительных движений. Противоречие только кажущееся. Во-первых, свободы, о которых идет речь, принадлежали и принадлежат не английскому народу, а только правящим кругам.
Во-вторых, бесправие и угнетение трудящихся масс в Англии были ужасающими. В-третьих, богатства лондонского Сити создавались и приумножались путем жесточайшей эксплуатации многих миллионов колониальных рабов. Поэтому-то всякое освободительное движение таило опасность для основ английской государственности. Поскольку такое движение неизбежно революционизировало и английский пролетариат, и колониальное население, правящие круги Англии рассматривали любое проявление свободомыслия в других странах как опасную угрозу.