оных обличил я его по его письму во всех неправдах, какие он
писал на здешнее место и на русских Блистательной Порте, и
принужден он почти во всем признаться, что по торопливости
тогда он, не справясь ни об чем верно, так писал; вы и сама
Порта Блистательная ясно усмотрите из его объяснения всякую
неправду, она и там видна и доказана, чего нет, и чего быть не
может; касательно до дому — не скоро ему дан потому, что он
требовал лутчий дом в крепости из генеральных двух домов, и
оный дом, который ему отдан, хранился для меня, когда я
возвращусь для исправления кораблей; никто прежде сего не думал,
чтобы его потребовали, потому всякий опасался к отдаче
приступить и отказавшись, а по прибытии генерал-майора
Бороздина тотчас ему отдан, но прежде, что надобно было, старались
его поправить и приготовить, этой учтивости и уважения он не
уразумел; прочее начисто описание его все несправедливо, и ни
в чем малейше оправдаться он не мог. По сим обстоятельствам,
как Блистательная Порта сама неправды его усмотреть тотчас
может, и по всем прочим его поступкам заметил я, что он больше
способен нарушать дружбу, а не сохранять, даже и против меня
не сохранил он надлежащей учтивости, не только против других.
Он у меня был с визитом, принят весьма ласково, а когда я
в соответствии был у него, со мною был генерал-майор
Бороздин и много первых по нас чиновников, после нескольких
разговоров об учтивостях, когда я пошел вон от него, предупредя его
сведением, что я иду, я заметил, что он при провожении моем
не встал, тотчас я, воротясь, велел ему об оном сказать, что я
за его неучтивость против меня представлю и потребую
удовольствия; и за всем тем по всем видимостям замечаю, кто-нибудь
его нарочно настроил, чтобы поступать и писать несправедливо и
не так, как что есть, а клонящееся все к расстройке и к
нарушению дружбы. Он в том письме своем написал даже, что будто
российские начальники собрали с крепости пушки, это писано на
мою бытность, а ни на кого другого, что мог он на сию
несправедливость отвечать, откудова он эти вести мог взять и почему;
я уже к вам в других двух письмах писал, что нами никаких
пушек не взято, кроме перемены испорченных и на место пяти
утопших на барказе при атаке и взятье острова Видо, и что на
турецкою ескадру пушек забрато больше и сверх того они взяли
к себе вооруженный полной артиллериею фрегат «Бруну» и
бомбардирский с большими медными орудиями; на крепостях во
всех местах ,пушки все целы и еще с большой прибавкою, сколько
было при французах. Когда генерал-майор Бороздин приехал,
тогда комиссиею, от него учрежденною, вся артиллерия во всех
крепостях освидетельствована, и оказалось по ведомостям, нами
прежде представленным, не только все полное число, но сорок
орудиев нашлись еще излишних против оной ведомости; при
приеме от французов крепостей тогда не были они отысканы, даже
в Святую Мавру отсюдова потребное число орудиев посланы,
после сего, что значило объяснение его об артиллерии, когда ее
никто не трогал и никакого дела ему по оному прошедшему
времени не касалось. Орудия без нас перевозили некоторые
с места на место для укрепления крепости, постановили их в
местах приличных, что, где и как лутче, брали с места, оковывали
и исправляли некоторые станки, ибо турки, где только не
случилось, все ободрали, даже не только чеки изо всех колес
вынули, железные горбыли с лафетов и со станков отодрали, на
острове Лазаретном, который был под ними с начала и наивсегда,
и на крепости Сальвадоре, взятой от неприятеля штурмом,
в прах все обращено, на Лазаретном острове строения были
наипрекраснейшие, капли ничего не оставили, и камень на камне
не остался, остров Видо также весь разорили, на нем станки
пушечные даже все ободрали, а Виду ничего оного не оставили,
как он был укреплен; я все переносил терпеливо и не хотел ни
об чем писать, дабы жалобами не нарушать дружбы и прият-
ства, а этот человек кажется подкуплен кем-нибудь, чтобы
изыскивать всякие даже напрасные случаи и наводить расстройку
и неприятства. Прошу ваше превосходительство об нем
объясниться с рейс-ефендием или с кем должно, и гораздо лутче,
ежели бы прислали кого другого человека, учтивого и умеющего
сохранять дружбу и благоприятство. Генерал-майор Бороздин
с самого прибытия его сюда к вам писал то же. Сей капиджи-
паша никогда не сделал визиту генералу Бороздину, хотя он со
мною вместе был у него, но и после сего даже в соответствие
визит ему не сделал, это можно почесть дерзкостью, невежли-
востию, чего между дружественных нациев не водится. В
прочем с наивсегдашним моим почтением и совершенною преданно-
стию имею честь быть
Федор Ушаков
Почтенное письмо ваше 5 октября минувшего 1799 года и
список перевода суммы в разные места, составляющей двести
восемь тысяч семьсот двадцать четыре пиастра, я получил, за
писание и за добрые ваши желательности покорнейше благодарю
и уведомляю вас, что я с ескадрами нахожусь теперь в Корфу,
и как все те места, откудова назначили вы получать деньги, от
нас отдалены, да и деньги неаполитанские и ливорнские совсем
неудобны и весьма убыточны, да и посылать за ними столь
далеко даже и судов малых не имеем, потому все эти кредитивы
останутся без исполнения, кроме одного, давно уже прежде сего
данного, по которому деньги получил я от агента Манзо, а не от
тех кредиторов, которых вы назначили, ибо в бытность в
Мессине и в Палермо предлагали они мне наличных каждый не
больше, как по две тысячи унциев, а других должно бы ожидать
очень долго, пока они могли их достать, а надобность наша была
крайне необходима, потому весьма надобно благодарить
господина Манзо, что он избавил нас, можно сказать, даже от
бедствия и бедности, чрез которую бы мы страдать могли, не имев
у себя куска хлеба, не получая до полутора года жалованья и
порционных денег; вы можете с господином Манзом списаться
и перевести на себя; на меня вы не только претендовать не
имеете права, но можете почитать себя обязанным, что я на вас
не претендую за неисправность ваших кредиторов в неимении
наличных денег, как бы им должно; обо всем оном дал я все
полные сведения по оным делам его пр[евосходительств]у Васи-
лью Степановичу Томаре, от него обо всем узнаете
обстоятельнее. Теперь нужно мне иметь достаточные суммы денег здесь
близко Корфу, нужно, чтобы вы переменили прежние ваши
кредитивы, а адресовали бы здесь ближе, а ежели можно, всего
лутче из Константинополя получить бы сюда наличными
деньгами, так я писал к его пр[евосходительств]у Василью
Степановичу. В прочем, свидетельствуя, м[илостивый] г[осударь] м[ой],
истинное мое почтение и преданность, с каковыми наивсегда
и[мею] ч[есть] б[ыть], м[илостивый] г[осударь] м[ой], ваш
покорный слуга
Федор Ушаков
Милостивый государь мой, Федор Федорович!
Вчерашний день прибыл из лагеря курьер к Порте с
известием о заключении капитуляции1 французов с верховным
визирем об опразднении2 Египта. До получения ратификации на
оную от Клебера, ожидаемой здесь не позже как чрез 10 или
12 дней, Порта решила не делать сему огласки и капитуляции
не выдавать в публику, а мне в откровенности сообщены
запискою главные статьи оной, которые здесь влагаю. Между
прочим, ваше высокопревосходительство усмотрите обязательство,