Участковый даже на миг представил хорошо прожаренные котлеты с рожками, и сглотнул слюну, намедни пропустив обед.
Но вовремя отмахнулся от этих упаднических мыслей. Покачал головой. Нельзя знакомиться и питаться за пределами дома у женщин посторонних. Не то от жены получить можно. Она скалку держит, что он удочку. Рыбак рыбака видит издалека.
— Да нет же, — кашлянул участковый. — Подскажите, в какой она палате находится?
Под объёмной медсестрой заскрипел стул. Она скривила губы с помадой цвета моркови и лениво произнесла, растягивая букву «а»:
— Мужчина-а. Не хотите знакомиться, так и скажите. Вы ещё Наполеона попросите позвать… Или вы сами Наполеон и наш клиент?
— Нет, нет, что вы. Я по делу.
— Смотрите мне, а то доктора позову. Быстро через Березину переведут, — заявила медсестра, наверняка увлекающаяся историческими романами. — Вам до Парижу или как?
— Так барышня, псих ли я — ещё спорный вопрос, — заметил участковый и поправил манжет рубашки. — Но мне точно известно, что «скорая» привезла к вам седую старуху. Которая вроде, как и не старуха вовсе. Или хотите сказать, что поседела она уже тут? От лечения?
— Ну, допустим, старухи есть. Допустим, и седую привозили, — медсестра хлопнула наращенными ресницами. — Много кого привозит неотложка. И продолжает привозить каждый день. Старух у нас каждую неделю пополнение. И почти все — седые. Поседеешь тут от такой жизни. Нет бы мужика нормального хоть раз привезли.
Медсестра всё же посмотрела в лист прибытия.
— Хотя… есть тут одна, что зовёт себя Гадой Зелёной. Но на полмира или на весь мир заявляет об этом — это ещё вопрос.
— Так где я могу её найти?
— А вы ей кто будете? Родственник? — заметила медсестра. — Посторонним не положено.
— Я — участковый. Надо заметить, уполномоченный полиции. Это, барышня, немало значит для следствия! — важно заявил Афанасий Петрович, стряхивая пыль с погона, который мог намекать сведущим людям о звании капитана. — А вы сейчас препятствуете следствию. Знаете, чем это грозит?
— Просветите-е-е, — прогундосила медсестра.
— Статья двести девяносто четвёртая уголовного кодекса, — спокойно добавил он. Запах больницы действительно расслаблял. — До двух лет. С потерей рабочего места. Потом вообще ни до каких старух не допустят. Вас. А меня — беспрепятственно.
Медсестра встрепенулась, ещё раз хлопнула ресницами:
— Да в шестой палате ваша седая Годзилла. Рядом с Хохмачём-Горбачёвым.
— Почему хохмачём? — только и спросил участковый.
— Так анекдоты целый день про Генсека рассказывает и обещает светлое будущее по пятницам.
Она махнула в сторону длинного коридора.
— Так бы сразу и сказал, что при исполнении. А то я тут всё принцев жду, а кольцо на руке не сразу заметишь, — пробубнила медсестра ему уже в спину.
В палате под цифрой «шесть» оказалось пусто. Только белая занавеска колыхалась, похожая на привидение. Петрович нервно передернул плечами. Неприятная ассоциация. Но потом заметил, что окно хоть и зарешёчено, форточка всё-таки приоткрыта. Ветерок колышет занавеску. Всего-навсего. Никакой мистики.
Мистика она там, где очки-лупы для лучшего зрения продают по цене телевизоров. «Маркетинг» называется. Он же современная мистика.
Пожилая техничка с ведром и шваброй панибратски хлопнула участкового по плечу. Рука у хиленькой бабульки оказалась неожиданно тяжелой. Петрович вздрогнул.
— Чего встал? — рявкнула старушка. — Твои все уже там, телевизор смотрят. А ты чего тут в стену пялишься? Или ещё укольчик хочешь?
— Не хочу я укольчиков, — на всякий случай обозначил Петрович.
— Тогда брысь отсюда! Мешаешь людям работать. Иди таблетки свои принимай, а то больно умный вид. Во что вас там снова прачечная нарядила? Опять всё с чернилами постирали, что ли?
Работящая бабушка размахнулась шваброй так, что Петрович втянул голову в плечи. Но ожидаемого удара не последовало. Мокрая тряпка шлепнулась на пол. И санитарка с остервенением принялась драить пол.
С таким рвением она могла на Зимней Олимпиаде в кёрлинге участвовать. Чуть зазеваешься — насквозь пол протрет. Провалятся оба в подвал, где нафталином уже будет пахнуть.
Спорить со старушкой участковый не решился. Ретировался от греха подальше.Старушка-то похлеще бабы Нюры будет. Старой закалки. Связываться с такими — себе дороже.
Однако напугала техничка не столько грубыми манерами, сколько тем, что приняла за сумасшедшего. Участковый даже погладил погон, чтобы не начать сомневаться в собственной вменяемости.