Однако новая, ярчайшая, сильнейшая вспышка боли вымыла из меня все посторонние мысли, заставляя полностью сконцентрироваться на Шигараки, пытаясь продавить его. Рыкнув на грани яростного рева, я уперся еще сильнее, чувствуя, что регенерация начинает превосходить разрушающие свойства причуды Шигараки. Не на много, лишь для того, чтобы максимально замедлить, а может даже и остановить, разложение. Силы вновь начали появляться, боль чуть стихла, но это разительно незаметно из-за все еще немыслимого ее количества.Уперевшись ногами в бетон, приложил все силы, что у меня были, и даже, казалось, немного сверху, начал медленно, но верно продавливать оборону Шиги. Бетонная плита подо мной, не выдержав давления, раскололась, вокруг ног разошлись ветви трещин. Бетон трещал и стонал, пытаясь выдержать меня, но я упорно давил на Шигараки… Ровно до тех пор, пока плита не треснула под нами обоими, опрокидывая как меня, так и его, на пол.
Поднялось густое, плотное облако пыли и мелких осколков бетона. Казалось, пылинки летают вокруг нас, водя хороводы, пытаясь отвлечь друг от друга хоть на мгновение, закрывая обзор полностью. Куда не глянь, повсюду пылевое облако. Куда не сунься, везде пылевая взвесь пытается залететь в глаза, в нос, в рот, в легкие, скрипит на зубах, ложится тонким слоем на одежду и волосы, щиплет глаза, заставляя смаргивать. Но это не помогает, мелкодисперсная пыль действует как наждак, раздражая и так не самую здоровую слизистую глаз.
Сухо, жестко прокашлявшись, сглотнув слюну, смешанную с пылью, поморщился от колюще-режуще-горящей боли в горле. Помахал рукой перед собой, закрывая рот и нос воротом футболки, чтобы хоть как-то препятствовать попаданию пыли в легкие. Да, регенерация спасет, если что, но на это понадобится секунды, могущие стать для меня последними. Да и сражаться с чистыми легкими куда сподручнее, чем с заполненными пылью.
Пытаюсь разглядеть что-либо в пылище, но не видно ровным счетом ни хрена, дальше носа. Даже с иллюминацией в виде бьющих красным рогов. Редко можно разглядеть что-то на расстоянии метра-полтора от себя. Осторожно шагая в пыли, ногой проверяя, можно ли ступать вперед или опасно. Интуиция пищит где-то на задворках, предупреждая, что опасность полностью не ушла. Где-то вдалеке раздаются громоподобные, землетрясущие удары двух гигантов, но, казалось, настолько далеко это все происходит, что и обращать внимание на это не стоит вообще и никак.
Медленно продвигаясь сквозь пылевую взвесь, осматриваюсь по сторонам в поисках противника и, как всегда, того, чем можно этого противника огреть, да побольнее.
Кстати о боли. В голову вдруг ввинтилась мысль, что боли я уже не чувствую. По какому-то наитию поднял руки перед собой, пристально их рассматривая в ярком свете рогов. Обычные руки, мои, правда покрытые толстым слоем пыли, оттого неестественно бело-серые-бурые от запекшейся то тут, то там, по всей длине рук, крови. Футболка, некогда благородного синего цвета, приобрела вид серо-синей хрени. Черные спортивные штаны стали чуть-ли не белые, как и кроссовки.
Повздыхав, сетуя на то, что заебусь теперь стирать всю свою одежду, мысленно махнул рукой, вновь сосредоточившись на том, чтобы подобрать, или хотя-бы найти, что-либо, что поможет положить Шигараки, пусть и не с одного удара, но чтоб с гарантией. Да даже можно вывести из строя, главное, чтобы он был какое-то время – желательно неограниченное– недееспособен.
И удача мне, как бы странно это ни было, улыбнулась. Медленно проходя мимо большого обломка здания, где-то на три, на пять и на два метра, узрел торчащую из-под обломка арматуру. Толстую такую, даже на вид тяжелую, метра полтора в длину, если так, на вскидку. Не меч, конечно, но погладить такой оглоблей можно так, что и не встанешь больше. Никогда.
Так, все, мысли в сторону, пошли выдергивать арматурину. Подошел ближе, поудобнее уперся ногами в обломки, чтобы не дай бог не навернуться и обхватил граблями арматурину. Тя-а-а-анем потянем!..
– Ух, scheiße… Как засела-то глубоко… – шепотом высказался я, утерев несуществующий пот. – Ладно… Будем дергать дальше… Хех, двусмысленно то как… – усмехнувшись собственной незамысловатой шутке, поплевал на руки, потер друг об друга, брезгливо сбросил скатавшиеся комочки мокрой пыли и ухватился за «хвостовик» арматуры. Что характерно, кровь с ней не скаталась, она как будто сгенерировала крепкую корку на коже.Посильнее уперевшись в землю, устланную обломками здания, сжал очко до размеров мышиного глаза, чтоб не дай бог конфуз не произошел и, яростно, натужно скрипя зубами, издавая сиплые стоны, пытающегося высрать маленькую какашку, потянул арматуру на себя.
Мышцы скрипели от натуги, кости трещали от давления, руки стонали от сводящей боли, очко пыталось сжаться сильнее, спина пыталась выдавить из себя позвоночник, ноги изо всех сил старались продавить землю насквозь, пока зубы желали раскрошить себя в труху, лишь бы не выпустить стон слабости из чрева тела. Глаза от такого напряжения лезли из орбит, мозг пытался успокоить весь организм, работающий только лишь для того, чтобы выдернуть арматурину. Сердце едва не разрывалось от нагрузки, прогоняя кровь по жилам, расширившимся настолько, что те проступили не только на лбу и шее, но и на руках, пробившись сквозь «панцирь» толстого слоя пыли.
Сколько я так тянул, неизвестно, однако, вскоре, арматура поддалась. Сначала слабо, дернувшись буквально на миллиметр, она резко скакнула вверх на целую десятку сантиметров вверх. Я, не рассчитав, от такого выверта, расцепил руки чисто на инстинктах и, запутавшись в собственных ногах, неизящно плюхнулся на задницу, да настолько удачно, что приземлился прямо на подкрадывающегося ко мне сзади Шигараки, роняя и его и себя на землю.
Реакция сработала мгновенно, стоило мне понять, кто так двусмысленно лежит подомной, прижатый к земле моими руками за запястья. При этом правой ногой я прижал его ноги к земле, чтобы не дергался, второй упираясь в землю. Чтоб поустойчивее было и равновесие сохранялось. Правда было что-то не так с Томурой…
– Ну и рожа у тебя, Шарапов… – вырвалось из меня совершенно случайно, когда я понял, что было не так. На его роже не было привычной мне руки. Слетела она с него что-ли и лежит теперь, погребенная под завалами или еще что, не знаю, но ее не было.
А фраза эта подслушана мной была от одного из наших русских инструкторов по владению МПЛ. Ну вот как-то так случайно услышал фразу, причем сказанную на немецком, что странно.
А рожа у Шигараки действительно зачетная, если можно так ляпнуть. Сухая, бледная, даже болезненно-желтая, хотя мне думается, что это обман зрения. Особенно в красном свете от рогов. Губы сухие, потрескавшиеся. Вся шея в бороздах от частого чесания… В общем, Шигараки явно был воспитан не в нормальной, пусть и поехавшей семье, а в каком-то Освенциме, будь он неладен, честное слово! Впрочем, возможно, так и есть… М-да…
Но самое главное, я теперь вижу его глаза. О-о-о, не зря говорят, что глаза – зеркало души, ой не зря… А глаза у него, кстати, интересные. Радужка глаза красная, точнее даже ярко-красная. Белки покрасневшие, похоже, от усталости. Зрачки узкие, почти точечки в красном мареве радужки.
И в этих глаза было все. Все, что я мог узнать от Шигараки только с большого, обоюдного перепоя. В его глазах не было той, виденной мной раньше, ярости. В них не было гнева. Даже толики раздражения. В них был страх. Ранее незаметный и, скорее всего, давимый, теперь он заполнял его глаза наполовину. Вторую половину наполняло желание. Простое, но такое сильно желание. Выжить. Выжить любой ценой. И надежда. В самых задворках я увидел в его глазах надежду, что все это закончится и он будет жить, а не сдохнет прямо сейчас.