Так вот, с ним, прежде всего, нужно было держать расстояние. Грабли у него мощные, загребущие, да и сам он как медведь, так что понятно было с самого начала, что приближаться к нему не стоило. Но и далеко быть тоже нельзя из-за его причуды. Она, как оказалось, воздействует на зрительный отдел мозга. И для более продуктивной работы причуды, он и носит этот вырвиглазный костюм.
Победить его было непросто в одну харю, ибо причуда, казалось, работает в пассивном режиме, постоянно заставляя взгляд соскальзывать с него, а от вырвиглазности цветов костюма голова кружилась и блевать тянуло. Но с Джиро мы все-таки смогли его завалить, пусть ей пришлось всего-то оглушить его высокочастотным звуком на грани различения человеческим ухом. Здоровяк встал как вкопанный, глаза навыкате, коленки подрагивают, руки ходуном ходят, в общем, все признаки звукового подавления и контузии. Так что мне оставалось его только огреть по башке своим стальным дрыном и он повалился мордой в пол.
Потом была какая-то змееподобная девица, вся покрытая чешуей, с головы до ног. Сама-же голова была в виде, собственно, змеи. Вот с ней было еще труднее. Эта рептилия ориентировалась на вибрацию от земли, если противник позади, и атаковала головой на длинной шее очень точно и быстро — хрен подловишь. Да и, как оказалось, яд ее нервнопаралитического воздействия, было проверено на неосторожном противнике. Подловить ее звуком Джиро не было возможности, эта тварь глуха как палка, но зряча как я не знаю, что.
Выход был найден, мы с Джиро разделились и встали друг напротив друга, со змеей между нами. Как показала практика, разделиться она не может и глазами вынуждена была следить за кем-то одним, в то время как вибролокацией следила за нами обоими. И пока Джиро отвлекала змею, я, прицелившись, метнул железяку на манер копья в голову змее. Честно признаюсь, я сильно рисковал, за что мне Джиро устроила головомойку минуты на две, но по итогу змея все-таки потеряла сознание от удара головой об железяку, пусть и успела среагировать в последний момент, хотя ее это не спасло. Она жива, кстати.
В общем, было классно! Каждый противник заставлял действовать по-разному. Но еще больше мне понравилась наша с Джиро командная работа. Не знаю, как для остальных, но для меня бой — отличный способ узнать человека получше. Вообще любого человека, будь он противник или союзник, лицемер или честный до гроба, маньяк или вынужденный убийца, в бою человек раскрывается полностью, видны все его качества, вся его подноготная, каждый его недостаток или достоинство вылезает наружу. В бою и только в бою ты понимаешь, насколько дорого стоит напарник, что в секунду смертельной опасности не бросил тебя, только тогда ты понимаешь, что доверяешь ему нечто большее, чем свою спину. Ты начинаешь доверять ему свою жизнь. Также работает и в обратную сторону. Если твой противник не превратился в загнанную в угол обезьяну, готовую на все, лишь бы спасти свой голый, красный зад, а наоборот, соблюдал все негласные правила честного боя, в минуту опасности ты можешь доверить ему своих детей, зная, что противник не опустится до предательства. Профессиональная вежливость.
Для меня бой давно перестал быть только тем, чем можно лишь потешить свою гордость и подергать удачу за хвост, каждый раз находясь на грани. Еще в Верфетчере я, оказывается, перестал полностью доверять тем, с кем не смахнулся по-настоящему. Да даже если в тренировочном бою не смахнулся, доверие к такому человеку у меня строго дозировано. Но осознал я это только сейчас, когда впервые почувствовал надежное плечо напарника. В данном случае— напарницы.
— Ты как? Отошел?
— А? А, да, нормально… — кряхтя как старый дед, уселся поудобнее на сиденье, а то развалился как пьянчуга какой, негоже перед девушкой так. Хотя причина у меня была — отходняк, при котором, оказывается, тело слабеет на полминуты до такой степени, что я двинуться могу еле-еле. Это надо запомнить…
— И что это было? Отдача?
— Ага, она самая. Слишком быстро повысился уровень адреналина в крови, организм без разогрева перешел, скажем так, на пятую передачу, пропустив четыре предыдущих.
— Эм… Но, если переключить сразу пятую, машина будет разгоняться медленно, разве нет?..
— А кто говорит про машину? — выгнул бровь. — Тем более, что я утрирую, и… Блин, не знаю, как объяснить. Была бы тут Хатсуме, она бы пояснила политику партии со своей, научной точки зрения.
— А ты попробуй своими словами, как ты понимаешь это.
— Своими словами?.. Ладно, попробую, — задумался на несколько мгновений, придумывая максимально похожие формулировки. И тут меня шибануло лампочкой по голове. Точно, чего я туплю-то! — Короче, если совсем уж упрощать, то, по сути, этот всплеск адреналина был как неожиданные силовые тренировки после месяца застоя, без разминки. Мышцы не разогреты, а потому на следующий день ты еле-еле можешь себя согнуть или разогнуть. Так понятно?
— Угу, более-менее. Значит, так будет каждый раз, после такого вот ускорения?
— Да хрен его знает, если честно, — пожал плечами. — Наверняка. Хотя, может быть, после большого количества использований, я чуть попривыкну и отходняк будет побыстрее и попроще.
— Да уж… — выдохнула Джиро, задумавшись. Да и я замолчал. Посидели немного, созерцая нескольких прошедших вслед за нами. — Кстати, о каком «неписанном правиле войны» ты говорил там?
— Неписанном… — протянул я, задумавшись. — Ах да, точно! Так вот, есть у меня одна история времен Второй Мировой, служащая для меня примером чести, — устроился поудобнее на лавочке, повернувшись к Джиро всем корпусом, водрузив одну ногу на лавку, подогнув к себе. — В одном из воздушных боев над территорией Германии американский бомбардировщик получил серьезные повреждения, но каким-то чудом остался на лету, продолжая тошнить до безопасной местности, где можно приземлиться. Да и местность должна быть хорошо оборудованной, B-17— не параплан, на травку просто так не сядет. Да и поломан он был нехило: разбитое лобовое стекло, разорванная обшивка в секции экипажа, умирающего от холода. Пилоты, из-за перегрузки, потеряли сознание, предоставив самолет самому себе. А тот знай себе терял высоту, пока один из пилотов в сознание не пришел. Тот, оценив экспозицию, кое-как оживил самолет и начал поднимать его еще выше, чтоб зенитки не достали. Но фашисты их заметили и выслали истребитель Люфтваффе с приказом добить.
— Будто им до этого мало досталось, — буркнула Джиро, сложив руки на груди, откинувшись на спинку.
— Взлетел, значит, истребитель и направил его пилот к бомбардировщику. Приблизился, чтоб рассмотреть поподробнее и увидел, что в салоне промерзший, напуганный до костей экипаж, в сознании только один пилот, ведущий кое-как еще летящий самолет на работающем на последнем издыхании, единственном из четырех двигателей. В общем, экспозиция понятна — B-17 угрозы не несет никакой, разве что, если пилот совсем отчается и направит эту махину носом в какой-нибудь стратегически важный объект. Решение пилот Люфтваффе принял незамедлительно — приблизился к кабине пилота, отсалютовал ему и на пальцах пояснил следовать за ним. Всю дорогу он сопровождал их до ближайшего британского аэропорта, а там, опять отсалютовав, улетел восвояси. Такая вот история. Кстати, того пилота бомбардировщика звали Чарльз Браун. После войны он активно искал того самого немца, спасшего ему жизнь. Не помню, как, но он его нашел. Они познакомились, разговорились, и стали лучшими друзьями. Даже, на сколько я помню, братьями себя называли. Франц Штиглер того летчика звали. За ту миссию он должен был получить Рыцарский крест, одну из высших наград рейха, но сделал выбор в пользу совести.