Я, признаться, люблю эти тихие часы, когда тебя никто не дергает и можно курить, не отходя от кульмана, но главное, наверное, в том, что ты один в таком громадном зале. Невольно создается иллюзия абсолютной свободы и покоя.
Впрочем… Я вот сейчас подумал о том, что зря так небрежно выразился о курении в служебном помещении, могущем стать причиной… даже страшно подумать — чего. Но об этом, если останется время, я еще расскажу. Кстати, и о производственной дисциплине неплохо было бы поднять вопрос. Он у нас, правда, сам собой поднимается, о чем бы мы ни заговорили.
Но это соображение совсем уже в стороне, а тут я бы хотел заметить, возвращаясь к основной теме, что когда ты один, да еще в тишине, то, наверное, и выглядишь совсем иначе, чем в коллективе. То есть это всего лишь мое предположение и не более. Ведь когда в зале полно народу и стоит галдеж, а мысли твои в привычном рабочем русле… конечно же взглянуть на коллектив как бы со стороны (или с высоты… не знаю даже, как здесь поточнее выразиться…) и определить, как же мы все выглядим за своими кульманами над чертежами… прямо скажем, затруднительно. Мне, например, всегда кажется, что нормально выглядим. Раз работаем — значит, нормально.
Н-да… эта последняя фразочка… Выскочила, и не заметил — как! Это ж надо: «Раз работаем — значит…» А оно ведь ничего еще не значит. Тут невольно вспомнилось, как у нас в свое время распространилась трогательная мода восторгаться при виде работающего человека. Прямо так, не стесняясь, и заявляли: «Он (то есть лирический герой) был красив с топором в руках, рубя дерево!» Или там:«…со скальпелем над телом, с отбойным молотком у древней стены, с телескопом на пригорке…» Как будто работа — это некий феномен, наблюдаемый в природе раз в тысячелетие и о котором мы только-только прослышали, но не очень-то в него верим.
Один мой эстетствующий приятель (интеллектуал, конечно, или, как ласкательно сокращают это слово в обиходе, — «интель») как-то зашел ко мне на работу (хотел занять рубль) и тут же, брезгливо осмотрев, как мы горбатимся над столами, довольно любопытно высказался: «Вы здесь все… как пчелы… — Он слегка нагнулся и, подняв руки, согнул кисти наподобие лапок пчелы. — Вот такие огромные пчелы. — Он пожал плечами в недоумении. — И как это можно… изо дня в день!..»
Через пару недель я встретил его в городе и сразу обратил внимание, что в нем значительно поубавилось эстетства и прибавилось благополучия, что ли… и от вопроса: «Как дела?» — не шарахнулся, как прежде, а снисходительно успокоил меня:
— Нормально, старик! Нормально!
Он стоял в кругу каких-то похожих друг на друга мужчин. Всем им было где-то под тридцать, они одинаково начали толстеть и лысеть и с одинаковым выражением лиц вели респектабельную светскую беседу очень неторопливо, с сознанием собственного достоинства.
— А вы слышали, Фред купил «Жигули»-пикап? 29-15, — заявляет один из них. При этом новый плащ его распахивается, и виден круглый, уже массивный живот, обтянутый новым же пиджаком или там свитером.
— Так у него же был «Москвич-412», 99-12, — удивляется другой в ответ, и распахивается еще один плащ, выдвигается еще один живот.
Для меня, конечно, так бы и осталось тайной, чем же стал теперь заниматься мой «интель», если бы не пошел я как-то сдавать бутылки (из-под воды!), где и обнаружил его в должности помощника приемщика стеклотары.
Он надменно и нехотя проходил мимо очереди сдающих бутылки и банки, с видом владыки брал пустой ящик и неторопливо возвращался с этим ящиком, после чего скрывался в святая святых, алтаре приемщика — маленькой кладовке, с тем чтобы опять где-то через полчаса продефилировать за следующим ящиком. И все же меня он отличил в этой очереди. Я расплылся в подхалимской улыбке, а он небрежно, кивком, велел следовать за ним, то есть он вот так прекрасно даровал мне неслыханную возможность не стоять в очереди, а проникнуть в святая святых подобно немногим избранным. И вот в этом-то алтаре я встретил снова ту же самую респектабельную компанию толстеющих мужчин, которых уже видел на центральном проспекте. Они были так же благополучны, как и в прошлый раз, и все так же неторопливо вели светскую беседу.
— А вы слышали, Сэм купил «двадцатьчетверку» (то есть автомобиль «Волга» ГАЗ-24), теперь у него-34-18, — заявил кто-то из них, выставляя живот.
— Так у него же была «белая ночь» (название цвета) «двадцать первая» — 13-86, кажется, — выдвинулся второй живот.
Я поздоровался с ними, они повернулись было ко мне, но тут же и отвернулись, не найдя для себя решительно ничего интересного, ибо даже на участкового уполномоченного милиции я не был похож.