И Лариса как закричит на него:
— А ты чего ржешь? Ты доволен, да?.. Все уже получил?
И тут вдруг накатили такие слезы, Егоров и смеяться перестал, а все не мог ее успокоить…
Счастливы они были тогда, что и говорить… И в смехе счастливы, и в слезах, потому что обозначали они тогда только одно — молодость! И только в молодости счастье бывает таким вот ясным и верным… и конечно же, как всякое в нашей жизни такое вот ослепительно ясное и ослепительно верное, оно было-то просто беспомощным все от той же молодости — молодости… от неопытности, от наивности. Да если бы их и предупредили: мол, дорожите-то счастьем своим, держите его двумя руками, ускользнет… — да они бы не поверили и расхохотались, снисходительно похлопали по плечу: «Не понимаете вы, что такое настоящее счастье!» И если б даже им привели вполне конкретные и убедительные примеры, все равно б не поверили: «Так то с другими случалось, а с нами не может, нет. Вы просто не знаете еще, как мы любим друг друга. Это у нас навсегда! Навсегда! Понимаете?.. Нет, вам, наверное, такого не дано понять никогда! У вас, видно, не было ничего такого. Ну что ж… Жаль! Не повезло вам — вот и все!»
И Лариса действительно так истово верила, что весь Егоров принадлежит единственно ей, и так это надежно, так незыблемо… Да что вообще на этом свете может быть прочнее счастья? Что?..
Но стоило Майке Левицкой сказать ей…
Да нет, не так… Майка подошла к ней в буфете, когда там было полно народу, и негодующе выговорила, стараясь, конечно, чтоб все слышали:
— Скажи своему Егорову, пусть лучше не пристает! Такой нахальный — прямо совести никакой нет!
Лариса оставила свой пирожок и кофе, встала и пошла в тот самый скверик, которого теперь уже нет. Сообщение Майки так поразило ее, что она просто растерялась и ничего уже вообще не понимала. То есть чисто умозрительно она могла себе представить, что у Егорова никакой, возможно, любви и нет и все происшедшее накануне легко объясняется двумя такими емкими словами — «просто так»… Но все равно, и у игры ведь есть свои правила! Она просто еще не представляла, как это может быть, что известный ей человек вдруг оказывается подлым ни с того ни с сего. Да если и причина есть, все равно нельзя быть подлым! Нельзя! Нельзя!
В этот день она в институте уже не появилась, ходила по знойному городу, и пыльные витрины отражали тусклое пятно ее лица. Она этому пятну объясняла: «Нельзя быть подлым! Нельзя! Нельзя!»
Егорова она стала тщательно избегать. И когда он являлся к ней домой, не выходила. И все же как-то он подкараулил ее в коридоре, она как раз вышла из деканата, и схватил за руку, благо никого вокруг не было.
— Так в чем дело? — закричал он на нее даже с какой-то яростью, возможно и отражающей какие-то его чувства, но Лариса уже не верила ни в какие чувства вообще и потому сурово произнесла:
— Отпусти руку. Мне больно.
Руку Егоров отпустил и оторопело проговорил:
— Да ты что!.. Ты соображаешь или нет? Это же конец!
Ах, дура она была, дура! Так ни слова больше и не сказала ему! А ведь Майке Левицкой только того и надо было. Она ведь совершенно определенно нацелилась на Егорова, без всяких там шуточек…
Ну, а тут и Завьялов подоспел в самую пору. Она как-то шла преспокойно домой, а он догоняет:
— Можно я рядом буду идти?
— Ну, пожалуйста…
— Так я буду что-нибудь говорить, ладно?..
И ведь хотелось, чтоб кто-то что-то говорил. Держать все в себе непросто… А Завьялов словно догадался обо всем:
— Я буду ерунду говорить, но ведь это и неважно, правда?
— Правда.
Ей жалко, что ли! Но это только казалось так. А если по правде, то гнать надо было Завьялова в три шеи, а за Егорова хвататься мертвой хваткой, по-бабьи: с криком, со слезами… Дура ведь была, что же поделаешь!.. А может, и не дура. Она, наверное, и сейчас не смогла бы так… по-бабьи. Это просто не дано ей, и все…
Ах, все сожглось, все развеялось! Теперь уж только воспоминания… А когда ничего в душе не осталось, так и вовсе просто: сегодня надо то-то и то-то. Все. А Завьялову — это и это. «Купи сметаны». Никаких «но». И расплата, конечно. На вопрос Завьялова: «Ты меня любишь?» — надо что-то отвечать. Но это уже никого не касается, что она ему отвечает.
А то, что ей говорил Завьялов, она прекрасно помнит и сейчас. Даже интонации удержались в памяти… Но почему?.. Он спросил:
— Я тебе о кактусах расскажу. Можно?
Она неизвестно почему закапризничала (а ведь действительно — какая ей разница, о чем он будет говорить?), но это было уже ее отступление. Вообще-то говоря, она просто не принимала Завьялова всерьез.