Михаил побежал к переездной будке.
— Алло! Дежурный! Дорожный мастер говорит!
В телефоне шла такая перепалка, что на голос Михаила никто не обращал внимания.
— Дежурный! Дежурный! Алло! Да слышишь ты или нет?
— Кто там орет?
— Дорожный мастер орет! Я закрываю четный московский путь. Обнаружен дефектный рельс по одиннадцатому рисунку! Будем срочно менять!
— Я тебе закрою! Я тебе поменяю! Пятнадцать минут до скорого осталось! Вы что там, совсем с ума посходили? Пропускай скорый с ограничением!
— Алло! Дежурный! Дайте сейчас команду путейской дрезине с бригадой ехать к переезду! Дрезина сейчас на десятом пути стоит. Чем быстрее погоните дрезину, тем быстрее сменим!
Михаил повесил трубку, взял в будке шесты с сигналами и побежал ограждать путь. Не успел кончить, как из будки выскочила дежурная по переезду — она махала ему и звала:
— Мастер! Мастер! Дежурный ругается! Иди к телефону!
Михаил снял трубку и тотчас услышал крик:
— Немедленно убери сигналы! Иначе с тебя три шкуры снимут! Я докладываю начальнику станции!
Дежурный так кричал, что Михаил отстранил трубку от уха, переждал длинные угрозы и увещевания, проговорил раздельно:
— Сигналы не сниму, пока не сменим рельс. Пропустите дрезину с десятого пути сюда, к переезду.
Ответа слушать не стал, повесил трубку и вышел из будки.
Переездная выбежала звать его снова, но Михаил уселся на обочине, закурил и сказал:
— Пока дрезину сюда не пропустят, красные не сниму. Пусть скорый здесь хоть до завтра стоит!
А еще через минуту Михаил взял в будке ключ и принялся сам раскручивать болты стыка, не обращая внимания на причитания переездной.
Выйдя на перрон, Нырков и Мазур сразу же заметили, что к ним торопливо направляется растерянный начальник станции, а следом за ним, размахивая руками, бежит начальник депо Кабанов.
Михаил Иванович Кабанов был в своем роде человеком замечательным. Никто не знал точно, сколько ему лет. Знали, что не меньше семидесяти, но при этом он по утрам бегал трусцой, не пил, не курил, много лет успешно занимался йогой и вел большую общественную работу.
Сейчас маленькое сморщенное его личико выражало ярость.
— Путейцы! — кричал он издали. — Опять путейцы!
— Анатолий Егорович! — взволнованно доложил начальник станции. — Семак стоит на перегоне у красного!
Нырков резко и взвинченно дернул плечом, огорченно воскликнул:
— Ну, так и знал — что-нибудь да случится!
Михаил Иванович доверительно и сокрушенно проговорил:
— Ну что с путейцами делать!.. Сергей Павлович? Надо же что-то делать!.. Прямо не знаю… — Он сказал это как человек, взваливший непомерную ответственность едва ли не за все человечество…
Мазур обратился к начальнику станции:
— Конкретно! Что случилось?
— Меняют остродефектный рельс.
— На каком километре?
— У входного сигнала. Сразу за переездом.
Мазур посмотрел на часы и скомандовал:
— Передайте в отделение: машину к переезду! Я пошел туда.
Нырков тоже посмотрел на часы и раздраженно спросил:
— Не нашли другого времени рельсы менять?..
Мазур остановился, посмотрел Ныркову в глаза и спокойно пояснил:
— Остродефектные рельсы меняются не по нашему желанию! Семак опоздает.
— То есть как это — опоздает?.. — косо улыбаясь, спросил Сергей Павлович. — Надеюсь, вам не надо объяснять, что он не должен опаздывать? Сегодня у нас с вами совсем не тот случай, Анатолий Егорович.
Мазур прекрасно понимал, что случай «совсем не тот», но ничего не ответил председателю Дорпрофсожа и быстро зашагал к переезду.
— Ох, смотри, Мазур, — зловеще произнес ему вслед Нырков.
Анатолий Егорович даже не обернулся. Его занимало сейчас другое: кто меняет? Неужели его Михаил? И если он, то сможет ли быстро? Кто там бригадир? Пучков или Семенов?.. Оба опытные, помогут. Где покилометровый запас? Чем подвезут рельс?
Опоздание минут на сорок, не меньше…
8
Семак шел с опережением графика. Состав попался «легкий». Не хотел загадывать наперед, но как не загадывать, если остался всего один перегон, последний, — перегон перед Узловой.
Совсем рядом проносилась скользящая мозаика ярких, уже осенних пятен полей: бегущая и размытая желто-зеленая полоса лесопосадок, а спереди будто ложились под колеса и вставали опять новые пестрые дали, прошитые светлыми нитками рельсов, и весь этот теплый простор, насыщенный ветром и светом, словно пронизывал вдруг самое сердце, будил в нем молодое и горячее чувство чего-то родного и неотделимого… свой путь!.. В нем, стало быть, и есть главный смысл? Ладно уж!.. Чего там. Если человек на своем месте, так это нормально, и все…