В этот момент замолчал оркестр. Ревенко, от ярости сжав кулаки, хотел уже разразиться громогласной нотацией, но, обернувшись к Бутыреву, с удивлением обнаружил, что тот улыбается. Как бы между прочим, секретарь обкома вполголоса заметил:
— Правильное решение, — и тут же, будто бы заполняя возникшую паузу, непринужденно произнес: — Ну раз появилось у нас время, позволю один непраздничный вопрос. На вас жалуются там… Анатолий Егорович. Что это вы никак не можете шабановцам помочь?.. У них ведь руда горит. Немало, прямо скажем. Тысячи тонн.
Мазур сразу вспыхнул:
— Извините, Василий Петрович! Но сколько же можно ездить на чужих плечах? До сих пор они загружают вагон сорок минут, а у нас уже давно — десять! У меня почему-то получается шестьдесят вагонов с «нулевым» простоем, у них — два! Мы же их просто развращаем такой постоянной «помощью»! Я же повторяю ваши собственные слова.
Бутырев, уже нахмурившись, терпеливо пояснил:
— О методах вашей работы подробно поговорим на бюро обкома. Вчера мы как раз обсуждали такую возможность — заслушать Узловское отделение, вот товарищ Щебенов вам все расскажет, а сейчас надо бы помочь. Двести полувагонов для передовиков — это не проблема, не так ли?.. — И уже мягче добавил: — Это просьба обкома.
Ревенко кашлянул и уверенно произнес:
— Мы решим, значит, этот вопрос.
Мазур с большим трудом выдавливает из себя слова:
— Василий Петрович… я в очередной раз отказываюсь ломать весь порядок работы на Узловой. Это не руководство! Это хаос! Я дезорганизую ритм двадцати — тридцати предприятий! И не просто дезорганизую. Я разрушу — здесь, они разрушат — дальше! Пока это же волна не обрушится снова… на меня же!
Усмехнувшись, Нырков снисходительно заметил:
— Анатолий Егорович… ну не надо так уж… Апокалипсис не грядет! Тут конкретно помочь надо, а не упрямиться… Правда ведь, Егор Матвеевич?.. Скажите!
— Эх… — громко вздохнул дед Егор. — Сказал бы и коток, да язык короток!
Ревенко, с трудом сдерживаясь, жестко отрубил Мазуру:
— Передадите, это дело, двести полувагонов Шабановскому отделению! Приказ, значит.
— Слушаюсь… — отвернувшись, сухо произносит Мазур.
Вдалеке послышался короткий сигнал локомотива.
Подбежал Кабанов, взволнованно сообщил:
— Семак на подходе!
Все направились к трибуне.
В огромном проеме цеха появился украшенный кумачом и цветами тепловоз Семака. «Принимай, Родина, миллионный километр грузовых перевозок!» — алеют слова на транспаранте.
Оркестр грянул марш.
Дорофей Семак выглядывал из кабины тепловоза. Он смущенно разводил руками в ответ на аплодисменты: всякое в нашей работе бывает!
Сначала машиниста приветствовал Ревенко, отметив, какая это высокая заслуга перед государством — миллионный километр перевозок без нарушений. Потом Семака поздравили председатель Дорпрофсожа Нырков и начальник отделения Мазур, и только затем уж Семака обняли друзья-машинисты, а вместе с ними расцеловал Дорофея Григорьевича и его помощник и ученик — Вася Огарков, которому не сегодня завтра предстояла первая самостоятельная поездка. В заключение на митинге выступил Бутырев.
Говорил о делах в области, о задачах транспорта, а в конце обратился запросто к Семаку и расцеловал его. Дорофей растрогался, смахнул слезу, невнятно забормотал что-то и сбился. Но присутствующее телевидение осталось довольно эпизодом. На экране этот кадр должен получиться «живым»…
Вася Огарков вроде бы в шутку предложил машинистам отметить знаменательное событие, а также свой переход на самостоятельное вождение в деповском буфете. Но Дорофей Григорьевич, приняв предложение в принципе, наотрез отказался от общепита: если уж праздновать, то по-людски: дома, где, к слову, так же, как и в буфете, всем заправляет его дочь Клавдия. Тут Дорофей Григорьевич хитро подмигнул Васе, догадываясь, что именно Клавдия и была для того причиной разговора о буфете…
10
Весь буфет Клавдии представлял собой две смежные комнаты. Маленькая, метров шестнадцати, — подсобка. И большая, метров сорока, — зал обслуживания посетителей, где стояли высокие столики с мраморными круглыми крышками на металлических стойках.
Буфет считался образцово-показательным. На стене висели три грамоты и вымпел Дорпрофсожа рядом с репродукцией знаменитой картины художника Шишкина «Утро в сосновом лесу». На противоположной стене на листе ватмана было написано красивым почерком: «Уважаемые товарищи! Обслуживающий персонал нашего буфета борется за звание коллектива коммунистического труда. Просьба соблюдать чистоту и порядок. Вам будет приятно самим».