— Что вы намерены предпринять?
— Сами не знаем, Семен Михайлович. Просим совета.
— А где же вы раньше, Нырков, были? Почему вовремя не поправили, не подсказали? А теперь сплеча рубите? Мазур — толковый инженер, насколько мне известно! Не дорожите людьми, Нырков!
— Семен Михайлович! Да ведь сколько я с этим Мазуром сам лично занимался! И так, и этак, и с подходом, и тактично!..
Когда Ревенко возвратился из обкома, Нырков буднично сообщил ему, что ЦК профсоюза дало санкцию на снятие Мазура с должности начальника отделения. И тут же констатировал:
— Придется вам, Александр Викторович, звонить министру.
Ревенко задумался, долго молчал. Нырков спросил:
— Будете звонить?
Начальник дороги отвернулся к окну, потом вдруг спросил:
— Снял, значит? А кто, это дело, возглавит отделение?
Нырков задумчиво вздохнул, неторопливо проговорил:
— Это не проблема. Через неделю доложу.
— Не надо!
— То есть как? — Нырков опешил, а Ревенко все так же стоял к нему спиной, и Сергей Павлович вдруг иронически протянул: — Может, вы сомневаетесь в правильности нашего решения?
— Нет. Не сомневаюсь. И кому звонить, я без тебя знаю.
— Так в чем же дело, Александр Викторович?.. Я не совсем понимаю…
— Это я вижу… — угрюмо протянул Ревенко.
Нырков покровительственно усмехнулся:
— Боюсь, Александр Викторович, что вы в этом разговоре берете неверный тон.
— Что «Александр Викторович! Александр Викторович!»? Я уж шестьдесят два года Александр Викторович! Философ! Ну вот ты скажи мне как на духу: почему ты Мазура снял? Только не полощи языком, не трепись! Скажи хоть раз в жизни по совести — почему, это дело?..
— Александр Викторович!..
— Эх, съездить бы тебе по рылу, это дело… — пробормотал Ревенко, с ненавистью глядя на председателя Дорпрофсожа, и Сергей Павлович сейчас же переспросил:
— Как вы… э-э… выразились?..
— А я это себе… себе выразился, значит! Понял?
— Вы, Александр Викторович, раздражены. Позвольте, я вас пока оставлю, а вы подумайте, поразмышляйте… Наедине с собой…
Нырков направился к двери, но Ревенко властно произнес:
— Стой! Разговор у нас, значит, не кончен.
Сергей Павлович неторопливо вернулся, демонстрируя терпение и выдержку.
— Ты вот что, Нырков… Не изберут тебя, это дело, на следующий срок…
— Вы так считаете?.. — побледнел Нырков. — Это почему же?.. Впрочем… Вы сами как-то довольно выразились: грош нам цена как руководителям, если мы дорожим своими креслами.
— Ну, меня-то ты не впрягай в свою упряжку. Хватит, значит! Поездили, это дело, вместе!
— Не понял вас, Александр Викторович.
— Пойдешь ты, Нырков, значит, на Узловую! НОДом!
— То есть как это?.. — Сергей Павлович на секунду даже растерялся. Но тут же опамятовался и холодно произнес: — Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что предлагаете?
— А ты не волнуйся, это дело! Я, значит, в тебя, дорогой, верю, если отдаю тебе Узловую.
Сергей Павлович усмехнулся:
— Спасибо за доверие. Я его ценю. Но не кажется ли вам, Александр Викторович, что вы превышаете свои полномочия?
— Туго соображаешь, Нырков! Туго! Не понимаешь, значит, что не простит народ тебе Мазура. Семак не простит. Щебенов не простит…
Сергей Павлович хотел было возразить, но Ревенко перебил:
— Тихо! Без философии! И слушай, значит, сюда! Не сработались мы с тобой в главном вопросе. Ничего не скажу: чисто ты меня обкрутил. И, значит, ты спросил меня такое: будете ли вы, Александр Викторович, звонить министру? Отвечаю по делу. Без философии. Звонить буду, И Фролову, и министру. По глазам твоим умным вижу, спрашиваешь: а что скажете?.. Что скажу — сам знаю. Теперь слушай, Нырков, внимательно. Если чего не поймешь — пеняй на себя. Будет с тобой, это дело, хуже, чем с Мазуром. Тот еще поднимется, а ты — ни в жисть! Ни-ког-да!
Александр Викторович снял китель, повесил на спинку кресла, длинно потянулся. Сладко хрустнули суставы его тяжелого тела; он наклонился к низкому журнальному столику, налил из графина воды в стакан. Нырков сосредоточенно смотрел на его массивный зад, обтянутый широченными брюками, державшимися на тонком ремешке, из-под которого вылезла рубашка.