Ревенко между тем принялся вдруг говорить об успехах дороги и предстоящих задачах — подробно, но расплывчато; это быстро все надоело, и Сергей Павлович вновь углубился в свои думы об открывающихся перед ним столичных далях, которые он, как ему казалось, безусловно заслужил…
Сергей Павлович вернулся к действительности, когда вдруг обнаружил, что все на него смотрят. Ревенко стоял над ним и ехидно улыбался:
— Прошу, значит, Сергей Павлович! Приступайте к исполнению своих прямых обязанностей. Я тут у вас, это дело, гость. — Он вышел из-за стела, протянул руку Мазуру, благодушно проговорил: — Сдадите дела, Анатолий Егорович, милости прошу ко мне. Ты пока не изменил, значит, своих планов?
— Нет, Александр Викторович. Мои намерения все те же.
Ревенко всей массой обернулся к Ныркову:
— Гм! Хочет у тебя, значит, работать! Как? Не возражаешь, если такое кино будет?..
Нырков только руками развел: ну как же, мол, можно возражать.
— Тогда, значит, можно считать, что все, это дело, хорошо. Вдвоем и приходите.
Ревенко ушел, и Сергею Павловичу стало как-то сразу легче. Он повернулся в кресле, осмотрел его и обратился к Мазуру:
— Мебель у тебя… надо сказать…
Мазур тоскливо усмехнулся и вздохнул:
— С мебели и начинайте, Сергей Павлович! Вам и карты в руки.
А Нырков поерзал и спросил у Анатолия Егоровича:
— Ну что, народ отпустим пока? Пусть работают? А мы тут с тобой разберемся…
Мазур пожал плечами — он-то не хозяин. И Нырков обратился к присутствующим:
— Приступайте к работе, товарищи! Я рад, что мне придется вместе с вами трудиться, остальные вопросы будем решать, так сказать, по ходу пьесы. Пока у меня все. Приступайте.
Все шумно задвигались, кто-то вышел, но почти каждый хотел подойти к Мазуру — что-то сказать, как-то ободрить, у многих остались нерешенные вопросы, да и вообще у всех было такое настроение, будто не сняли Мазура, а временно уезжал он по своим делам. Не мыслили Узловую без Мазура. Инерция такая была.
Наконец остались вдвоем. Сергей Павлович тут же предложил:
— Поближе давай подсаживайся! Что ты как сирота! Кабинет-то знакомый тебе.
Сергея Павловича слегка даже лихорадило. Он подвинул кресло, потом сел поудобнее, повертел головой. Затем доверительно сказал, словно бы искренне открылся:
— Трудно, брат, привыкать к новому месту. Вроде бы и масштабы здесь помельче, а чувствую — поначалу нелегко придется. Как с кадрами у тебя, а? Щебенов на месте?.. Что-то он…
Анатолий Егорович ответил медленно и трудно:
— Как оперативный работник Щебенов для Узловой незаменим. А как человек мне лично он нравится: не подхалим, честен, прям. Большой авторитет имеет. Зря не болтает.
— М-да! Ну ладно… — Нырков задумался, потом озабоченно проговорил: — Ты что-то в последнее время в отделении стал реже бывать. Говорят, даже и найти не могли.
Мазур тяжело вздохнул:
— Отец захворал сильно.
— Ну да, ну да! — поспешно закивал Нырков. — Такое горе, я понимаю!
Мазур быстро взглянул на Сергея Павловича и снова вздохнул:
— Может быть, все-таки приступим к делу?
В новой должности новая привычка появилась у Сергея Павловича. Он полюбил расхаживать по своему кабинету, заложив руки за спину.
И пусть кто-нибудь попробует скажет ему, что он ничего не делает. Он думает. Он — мозг. А все отделение работает и крутится в соответствии с его мыслями. В кабинет заглядывают — «Я занят!».
И все. Он занят. Идеями. Так и должно быть… А как же?.. Ведь кто-то должен думать за всех, чтобы все не рассыпалось, не распалось… Вот он и концентрирует… направляет… возглавляет…
Но приплеталось сюда какое-то неприятное, почти неосознанное ощущение или даже сомнение… Да, вот, допустим, отделение крутится, а он ходит по кабинету. Оно крутится — он ходит. Все, казалось бы, нормально. Связь прямая. А обратная?.. Так вот, эта самая связь и казалась Сергею Павловичу какой-то такой… хлипкой. Вопросы, которые он не задавал и даже не формулировал, были где-то в нем самом, будто сами по себе. Вопросы такие: а будет ли отделение крутиться, если он не будет ходить по кабинету?.. И будет ли он ходить по кабинету, если отделение вдруг перестанет крутиться?..