— Я, как начальник Узловского отделения, вижу основную причину в том… — Он сделал паузу, посмотрел на Ревенко. — В том, что руководство дороги не оказывало никакой помощи в работе. Обращались неоднократно, а у товарища Ревенко один ответ: обходитесь собственными силами! А в самые трудные для Узловского отделения дни начальник дороги даже отказывался оказать нам финансовую помощь, хотя такими возможностями он располагал, мы знаем. И тем не менее на последнем партийном собрании, когда коммунисты подвергли объективной критике свою деятельность, мы наметили конкретные мероприятия по улучшению работы отделения, так что теперь имеем все основания заверить областной комитет, — вот только здесь голос Ныркова окреп и стал прежним, — что допущенные недостатки будут устранены и коллектив с честью выполнит взятые обязательства.
Потом предоставили слово и Ревенко. Непривычно было видеть этого великана сникшим, тихим.
— Ну… что ж, дорогие товарищи члены бюро… дело такое, что ничего хорошего я, значит, сегодня вам, наверное, и не скажу… Такое уж необычное это дело…
А самое для меня, значит, подлое в этом всем… что в принципе ни одного плохого слова не могу сказать об известном всем субъекте, который буквально за какие-то месяцы ухитрился развалить все Узловское отделение. Отделение, которым, если по-честному, мы все не так давно гордились. А не могу я сказать ни одного слова по той причине, что не имею на это никакого морального права…
Грищак перебил:
— Александр Викторович, прошу вас тщательно выбирать выражения и держаться ближе к сути. Не забывайте, вас слушают члены бюро областного комитета партии. Время дорого.
Ревенко выпрямился было, развернул плечи, но тут же опять поник.
— Я подтверждаю все, что, значит, сказали уже товарищи докладчики, безоговорочно. Узловское отделение, повторю, которым по праву гордилась вся магистраль, так резко ухудшило свою работу, что это сказалось и на всех показателях. Конкретно скажу, что основной причиной этого является неправильный стиль руководства товарища Ныркова, который вместо серьезного анализа предыдущей работы отделения и сегодняшних его задач занял странную — не побоюсь сказать — позицию какого-то иждивенца-наблюдателя. Практически товарищ Нырков работой отделения не руководит, а ноет и клянчит помощь. Мне оно, старому дураку, стыдно говорить вам здесь такие вещи… перед собой стыдно тоже… А деваться, значит, некуда, сам кругом виноват… — Он замолчал и наконец поднял голову. — Считаю главной своей ошибкой и заявляю всем членам бюро об этом официально: назначение товарища Ныркова на должность начальника Узловского отделения было настоящим моральным преступлением.
Ревенко сел, но ему тут же задали вопрос:
— Скажите, товарищ Ревенко, а чем, собственно, вызвано освобождение прежнего начальника отделения от работы? Узловая ведь справлялась с планом под его руководством?..
Ревенко тускло произнес:
— Это решение Дорпрофсожа в связи с крушением на сорок шестом километре. Однако признаю, это дело, признаю — можно было Мазура не снимать. Тут я виноват — пошел, значит, на поводу у этого… у товарища Ныркова…
Скляров тут же добавил:
— Комиссия считает, что освобождение Мазура было и неправильным, и незаконным. Товарищ Щебенов уже готовит материалы по этому вопросу.
Сергей Павлович чувствовал себя очень плохо. Пересохло во рту, кружилась голова. Улица плавала перед его глазами, а в ушах стоял дробный перестук круглых ночных корабликов. «Вот он, сон-то», — успел подумать Сергей Павлович, оседая на землю. И тотчас же увидел, как опять идет он между двумя каналами и низко-низко над ним проносятся тяжелые мрачные тучи.
И опять Сергею Павловичу показалось, что он вот-вот разгадает это пугающее душу видение и проснется…
38
Первое время Сергею Павловичу было невмоготу выносить разговоры соседей по палате в онкологическом отделении железнодорожной больницы, куда его поместили с диагнозом — опухоль головного мозга. Врачи твердо обещали: опухоль незлокачественная.
Но о чем они говорили, эти пенсионеры! Уши вянут.
Один из них, бывший слесарь депо Остапово, рассказывал соседу:
— Нож у меня, я тебе скажу, с сорок первого года! А?.. Из немецкого штыка.
Сосед тут же заинтересованно поддержал:
— Да, у них сталь — конечно! Я уже после войны их танки подбитые резал автогеном на металлолом — страшное дело!
— Ты подожди! Я тебе про нож — а ты про танки. Ручка, значит, у этого ножа — какая? А такая — я ее шпагатом обмотал, и все. Тридцать лет — будь здоров! Я тем ножом кабана в прошлом году свату резал.