Пролог
Пятница. Граница Эшвуда. Конечная точка.
— Садись, — говорит Киан, открывая задний борт пикапа.
Забираюсь в кузов, чувствуя, как холодный металл отдаёт в ладони. Бастер, наш верный пёс, прыгает следом. Киан передает мне стаканчики с ароматным кофе, купленным на заправке. И тут же лезет в свой рюкзак, вытаскивая что-то мягкое и клетчатое.
— Это… — выдыхаю я. — Это мой плед.
— Который ты сама связала, ага, — он улыбается, кутая меня. — Позаимствовал его перед нашим «побегом». Не мог же я позволить тебе мерзнуть в дороге.
Плед, что я связала для бабушки, сейчас согревает и меня. Провожу ладонью по знакомым петелькам, вспоминая, как путалась в них бесконечными вечерами. Горло сжимается от нежности.
Киан наконец оказывается рядом, и наступает моя очередь укутывать его. Он не сопротивляется — лишь тихонько смеётся.
Перед нами открывается вид на темноту, усеянную огнями небольшого города в долине. Мы смотрим на пёстрые точки, и я ловлю себя на мысли, что отчаянно хочу оставить этот момент в памяти. Запомнить до мельчайших деталей густой запах кофе, мягкую тяжесть пледа на плечах, медленное, сонное дыхание Бастера у наших ног.
Но мысли всё равно рвутся вперёд — тревожные, сбивчивые.
Мы добрались до последней точки нашего маршрута.
Сегодня всё решится.
Киан мягко переплетает наши пальцы. Улыбка касается его губ, озаряя лицо. Усмехаюсь, устраивая голову на его плече.
Если бы я знала, что всего через пару часов всё разрушится до основания, то вцепилась бы в его руку сильнее.
Сожгла бы карты.
Повернула назад.
Сделала всё, лишь бы мы не дошли до конца, который уже ждал нас в темноте.
Глава 1.
Воскресенье. Хэйвен-порт. 6 дней до конца пути.
Моя бабушка умерла.
Сердце слабое — это не было новостью. Каждое тёплое мгновение в нашем домике на берегу моря дарило одновременно утешение и боль.
Осознать неизбежность этого дня легко: бабушке становилось хуже с каждым утром.
Но думать, что я к этому готова, — главная ошибка.
Хэйвен-портская центральная (и единственная) больница, куда её доставила скорая два дня назад, сообщила через пару часов: её больше нет.
И сейчас я стою у свежей могилы, разглядывая аккуратные буквы, выводящие её имя.
«Николет Риверс. 1946 — 2009.
Твой свет не погас — он живёт в наших сердцах.»
А внутри — лишь пустота.
Воздух пахнет отголоском ладана и влажной землёй после дождя. Тихие шаги людей, приглушённый шёпот, колокольный звон — всё это будто отдаляется, растворяется в вакууме внутри. Не слышу ничего, кроме собственного дыхания, тяжёлого и прерывистого. Каждый вдох как маленький протест.
Не могу поверить, что её нет.
Вдруг до слуха доносится звук — резкий, внезапный. Яркий.
Смех.
Оглядываюсь, пытаясь определить источник, и не нахожу. Рядом лишь стройные рядки могил и белоснежная церковь. Порыв слишком холодного июльского ветра цепляет подол моего единственного чёрного платья.
Как можно веселиться в таком месте? Да, по какой-то причине я не проронила ни слезинки, — но то, что я слышу сейчас, просто… неправильно.
Выдыхаю, потихоньку двигаясь к выходу, но отголосок неприличного звука вновь догоняет. Останавливаюсь, уловив источник — где-то за углом церкви.
Лечу туда, чуть не поскальзываясь на мокрой от росы траве — неестественно зелёная, раздражающе яркая, как и этот хохот. С ней разобраться не могу, но устранить нарушителя спокойствия — вполне.
Поворот всё ближе, и можно даже различить голоса: мужской и женский. Мозг не успевает придумать причины, по которым кто-то мог шептаться в закоулках во время похорон. Поэтому без раздумий заворачиваю за угол.
И вижу Эвана.
Своего парня.
Целующего другую.
В глаза бросается его тёмно-синий пиджак. Он не хотел надевать на похороны единственный чёрный костюм, который берёг для выпускного. Киан, мой лучший друг, одолжил Эвану один из своих приличных пиджаков.
Хихиканье девушки раздаётся снова — и меня словно выбрасывает из вакуума, в котором я всё это время находилась. Мир обретает резкость, оглушающие звуки, ядовитые запахи.
Боль пронзает грудную клетку, на секунду перекрывая дыхание.
Тело разворачивается — подошва кроссовок вспарывает влажную землю. Образы вокруг сменяются один за другим: тропинка, порог церкви, сочувствующие взгляды и перешёптывания, от которых тошнит.
— Всего семнадцать, а осталась одна… — приторно-сладкое сочувствие от соседки по улице, которая шепчет на ухо почтальону.