Скрещиваю руки на груди, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Всё ещё жду подвоха. Жду, что он достанет какой-нибудь контракт или скажет, что уничтожит меня здесь и сейчас, будто мелкую букашку.
И цепляюсь за эти слова: пусть лучше он говорит. Изливает свою чёрствую, чёрную душу.
— Я вся внимание.
Он смотрит на меня мучительно долго, с выражением, которое никак не могу понять. А потом говорит:
— Когда умерла твоя мама… я не справился. Совсем.
Судорожно втягиваю воздух.
Мама.
Запретная тема. Табу. Пробел в моём семейном древе.
Он никогда не говорил о маме, а если это делала бабушка — превращался в молчаливый комок нервов.
— Все думали, что я сильный. Что я справлюсь даже один. Но я не справлялся. — Он рвано вздыхает и отворачивается от меня. — Я пил, Ли. Много. Смотрел на тебя — маленькую, в этих дурацких ползунках с уточками, которые выбрала она, — и понимал, что я тебя уничтожу. Я не дам тебе хорошего будущего. Чёрт, я даже смесь готовить не умел.
В горле встаёт ком, который всё никак не проглотить.
Бабушка никогда не рассказывала об этом.
Никогда.
— И отдал тебя бабушке, потому что не видел иного выхода. Моя зависимость поглощала целиком. Я боялся, до дрожи боялся, что запачкаю ею и тебя.
Между нами повисает тишина — густая, неподъёмная, она давит на плечи сильнее любого груза.
— И что ты хочешь, чтобы я ответила? Что понимаю? Что мне жаль тебя?
— Нет, Лиора. Я этого не жду.
Обнимаю себя руками, чтобы ощутить хоть какое-то утешение. К чему все эти откровения? Он просто заговаривает мне зубы. Тянет время.
— Полагаю, от привычки ты избавился, — мой голос звучит чуть взвинченно, хотя в груди разливается холодная жестокость. — Как, впрочем, и от дочери. Год за годом. Ты просто… решил окончательно исчезнуть. Потому что присылать открытки легче, чем признать свои ошибки и просто приехать и обнять меня, да?
Обида. Горькая обида говорит во мне. И остановить её невозможно.
— Боже, нет. — Отец запускает пальцы в растрёпанные волосы. Каждое его слово источает сожаление. — Потому что когда я наконец завязал и встал на ноги, ты… Ты смотрела на меня как на чужого. Я купил квартиру для нас двоих, обставил твою комнату игрушками и всякой всячиной. Приехал, заявился на порог дома и… испугался. Твоего ледяного взгляда. Того, как больно ты кусалась в ответ на все мои попытки наладить контакт. И я струсил. Решил, что посижу пока на скамье запасных. — Он замолкает лишь на секунду и добавляет сдавленное: — Чёрт, Ли, твоя комната так и стоит нетронутой.
И я не выдерживаю.
Вся накопленная за долгие годы ненависть, смешанная с острой потребностью в его тепле, выливается из меня яростным отчаянием:
— Почему ты не боролся за меня?! — вскрикиваю, взмахиваю руками, тычу в него пальцем. Тело совсем не слушается. — Почему вёл себя все эти годы так, будто меня не существовало? Один раз попытался — и всё, на этом хватит? Я твоя дочь, чёрт возьми! И я никогда не переставала ей быть — даже если тебе расхотелось быть моим отцом!
Он не отвечает. Молчит.
Потому что нечего тут говорить.
И я делаю то, что не делала никогда в своей жизни, — иду к нему навстречу. Неровными, неуверенными шагами приближаюсь к столику.
Отец поднимает голову. Опускаюсь напротив него на пластмассовый стул. Окна в доме Картеров зашторены — наверное, Артур или Роза решили подарить хоть немного приватности.
— Зачем ты врал мне? Делал вид, что отбирал дом? — шепчу, чувствуя, как злость сменяется выжигающим опустошением. — Зачем эта роль киношного злодея?
— В понедельник огласят завещание. — В его глазах столько боли, что мне хочется отвернуться. — Ты бы узнала… Николет, твоя бабушка… Переписала его на меня незадолго до смерти.
— И ты её заставил, так? Ты повлиял на неё, уговорил, обманул…
— Лиора, — перебивает отец. — Она сама позвонила мне.
Мир вокруг начинает крениться.
— Не ври мне, — выдыхаю, срываясь на хрип. — Не смей прикрываться её именем! Она защищала меня от тебя!
— Она любила тебя больше жизни, Ли. И она видела, что этот дом становится твоим склепом. Она знала: если она просто оставит его тебе, ты заточишь себя внутри до конца дней, оплакивая её.
Вскакиваю со стула так быстро, что опрокидываю его.
Мне вновь не хватает воздуха.
Грудную клетку сдавливает.
— Это ложь... — шепчу, но чувствую, как ледяной холод ползёт по позвоночнику. Потому что пазл в голове — страшный, уродливый пазл — вдруг начинает складываться.