Наконец, поставив чашку на стол, жрец приподнял веки.
Две голубые льдинки уставились на пришедшего.
– Чужой! Зачем ты здесь?
Старик не размыкал губ, при этом «Чужой» прозвучало как имя собственное. Речь жреца слышалась как шелест трав в степи при небольшом ветре (давала себя знать подстройка под непривычный словарь).
– Ты нарушил уговор, жрец: наследовать мне должен был другой. Кроме того, мой костёр должен быть позже. Не ты ли помог мне обрести покой раньше срока?
Губы старика тронула лёгкая усмешка.
– Сегодня хорошая ночь для задуманного. Следующую ждать – слишком долго. Я послал с ним лучших женщин: у него будет много сыновей. Они возьмут себе других женщин «там». Племя волка будет там властвовать над всеми, так же, как в этом мире. Поэтому я нарушил уговор, поэтому я установил его предел здесь раньше срока. Он – мог бы спросить меня, ты – нет. Ты – его продолжение, но ты – не он. Ты смог пройти по его следу. Выходит – я прав, выходит – всё вышло по-моему.
В глазах жреца светилось торжество, грудь под рубахой ходила ходуном, пальцы рук сжались в кулаки…
– Уходи. Тебе нельзя здесь долго… Жди там, откуда пришёл…
Маска заняла место на стене, между окном и входом в комнату, напротив кресла, в котором он проводил всё своё свободное время. Пришлось переместить две картины на другие стены: они рядом с Маской казались неуместными.
Он поставил стакан из тонкого стекла на широкий подлокотник кресла, справа от себя, и пошёл за чайником. Это его давнишний ритуал: налить обжигающе горячий чай, сесть в кресло и размышлять, ощущая как тепло из стакана переходит в объём комнаты. Правда, изредка он засыпал (в результате из шести когда-то купленных стаканов осталось два).
– Ну давай, покажи себя на новом месте…
…Мелькание различных оттенков серого, коричневого, зелёного…
Лёгкие наполнены восторгом, бока раздуваются и сжимаются, прокачивая воздух стремительно бегущего тела. Слева, справа, сзади – такие же, как он…
Глаза адаптировались и стали различать происходящее. Волки. Стая в пятнадцать, а то и в двадцать особей. Он – один из них. Рядом, отстав на полкорпуса, несётся его Волчица. Они вместе три года и не расстанутся никогда.
Поле… Они мчатся по весеннему просыпающемуся полю. Снег ещё не весь стаял и, съёжившись, пытался спрятаться от солнца в неглубоких лощинах. Впереди мягкие, аппетитно пахнущие клубки – овечья отара. Большая, несколько сотен. Собачий лай… Это предупреждение: отару охраняют. Волкодавы. Три пса выдвинулись в сторону угрозы; ещё два пытаются сбить овец в кучу, уменьшая зону атаки.
Поздно… Они несколько дней ничего не ели… Какой будоражащий, сводящий с ума запах!
А-а-а-грр-хх-ааа!.. Это сшиблись в бешеном танце волки и собаки. А-х-м!.. Кровь, горячая пьянящая кровь течёт по нёбу… Неудержимое желание убивать… Убивать…
Резкое движение головой – и жертва отброшена. Ещё… ещё…
Два серых размытых пятна судорожно смялись и, неестественно сломавшись в полёте, ткнулись в мокрую землю. Одно из этих пятен – Она.
Звонкие хлопки. Выстрелы… Это выстрелы…
Пастух. Он перезаряжает ружьё. Успеть…
Хруст хрящей под резцами. Хрр-хррр… Вкус крови…
Он лижет её морду. Кровь с его языка смешивается с её кровью. Она ещё жива, но жёлто-зелёные глаза уже светлеют, светлеют… Тоска… Какая тоска…
Конечности подрагивали, сбрасывая напряжение «того» тела. Сколько же это длилось? Чай ещё тёплый; значит, не так долго.
Вылить чай из стакана, заварить покрепче: выбить вкус крови… Или нет? Ему нравится этот вкус… Надо разобраться.
Во-первых – чья это была тоска? Волка? Или всё-таки его, человеческая?
Во-вторых – кому нравится вкус крови: волку или всё-таки – ему? В-третьих – почему ему совсем не жаль пастуха? Это уже точно: не жаль – ему, и точно – сейчас. Волка здесь нет. Или есть, осталась какая-то часть?..
Чёрт!.. Не к ночи будь помянут…
Нет, нужно выйти на улицу и подышать свежим воздухом, пока мозги не встанут на место…
Он сидел в кафе. Пил кофе, жевал пирожное (уже четвёртое кряду) и пытался понять: кого он хочет обмануть? Пирожные он ненавидел с детства и ел их сейчас лишь потому, что жевать пирожные – привилегия человека. Ни одно нормальное животное «к этой дряни никогда не притронется». Ну так что: он хочет доказать себе, что в нём нет животного?
– У вас свободно?
Он поднял голову. Рядом со столиком стояла женщина. На левой, согнутой в локте руке, висела сумочка; правая – держала на блюдце чашку с кофе. Свободных столиков действительно не было. Он обречённо махнул рукой:
– Садитесь.