— Если бы я не вмешался во все это, — сказал Пеллэм, — вы бы не стали тянуть время, да? И заставили бы Этти признать себя виновной?
— В первые же полчаса после ареста, — подтвердил Бейли.
Пеллэм кивнул. Не сказав больше ни слова, он вышел из конторы и пошел по улице. Экскаватор зачерпнул ковшом строительный мусор, оставшийся от дома Этти, — в основном, осколки каменного бульдога ручной работы, — и бесцеремонно высыпал их в стоящий рядом контейнер.
«Все приходит и уходит. Так устроен мир.»
Ему не оставалось ничего другого, кроме как спросить. Напрямую.
Этти неуверенно вошла в комнату для свиданий центра предварительного содержания под стражей. Как только она увидела Пеллэма, ее тусклая улыбка сразу же погасла.
— В чем дело, Джон? — Прищурившись, Этти посмотрела на его хмурое лицо. — Что случилось…
Она осеклась.
— Полиция обнаружила банковский счет.
— Счет?
— В банке Гарлема. Сберегательный счет, на котором лежат десять тысяч.
Яростно тряхнув головой, пожилая негритянка прикоснулась к виску здоровой рукой, безымянный палец на которой был сломан много лет назад и плохо сросся. На мгновение ее лицо озарилось искренним раскаянием, но она тотчас же опомнилась и выпалила:
— Я не говорила о своих сбережениях ни одной живой душе! Твою мать, как полиции удалось о них пронюхать?
Теперь Этти уже была замкнутой и настороженной.
— Вы никому не говорили об этом. Не заявили на суде, не предупредили поручителя. Не сказали Луису. Со стороны это выглядит очень нехорошо.
— Совершенно непонятно, почему весь мир должен знать все о жизни бедной, простой женщины, — отрезала Этти. — Муж ее обобрал, дети обобрали, все только и делают, что обирают, обирают и обирают ее! Каким образом полиция разузнала о моих сбережениях?
— Не знаю.
Этти с горечью спросила:
— И что с того, что я отложила кое-какие деньги?
— Этти…
— Это мое дело, черт побери, и никого кроме меня не касается.
— Утверждается, что вы — или еще кто-то снял деньги со счета как раз за день до пожара.
— Что? Я ничего не снимала.
Этти широко раскрыла глаза, полная тревоги и гнева.
— Две тысячи.
Вскочив с места, пожилая женщина, хромая, описала круг по комнате, словно намереваясь вырваться на улицу в поисках пропавших денег.
— Меня ограбили? Украли мои деньги? Кто-то проведал о том, что я отложила на черный день! Какой-то Иуда лишил меня всего!
Эта напыщенная тирада показалась Пеллэму составленной заранее, словно Этти наперед подготовила оправдание на тот случай, если деньги будут обнаружены. Он нахмурился. Опять какие-то тайны! Чувствуя на себе взгляд потрясенной Этти, Пеллэм отвернулся и уставился в окно. У него мелькнула мысль, не обвиняет ли Этти в пропаже денег его. Не он ли тот самый Иуда?
Наконец Пеллэм спросил:
— Где лежала расчетная книжка?
— В квартире. Полагаю, она сгорела. Ну как кто-то мог просто забрать мои деньги? Что мне теперь делать?
— Полиция заморозила банковский счет.
— Что? — воскликнула Этти.
— Теперь больше никто не сможет снять с него деньги.
— Я не смогу взять свои деньги? — прошептала она. — Они мне очень нужны. Нужны все до последнего цента.
«Зачем? — подумал Пеллэм. — Для какой цели?»
Вслух он спросил:
— Вы не воспользовались этими деньгами для того, чтобы внести залог. И не смотрите на меня так, Этти. Я просто повторяю чужие слова. Это все выглядит очень подозрительно.
— Полиция считает, этими деньгами я расплатилась с поджигателем? — горько усмехнулась Этти.
— Полагаю, да, — помолчав, подтвердил Пеллэм.
— И ты тоже так считаешь?
— Нет.
Этти подошла к окну.
— Кто-то меня предал. Кто-то меня подло предал.
Эти слова были пронизаны бесконечной горечью. Пеллэм не выдержал и отвернулся. Этти застыла словно каменное изваяние. Затем чуть подняла голову, чтобы взглянуть поверх тускло освещенного подоконника.
— Пожалуйста, оставь меня одну. Мне сейчас никого не хочется видеть. Нет, Джон, ничего не говори. Пожалуйста, просто уйди.
На этот раз его обыскали тщательно.
«О нет, только не сейчас! Сейчас мне это совсем ни к чему!»
Пеллэм не успел войти в подъезд своего дома в Ист-Вилледже, погруженный в невеселые размышления по поводу Этти и ее тайного счета, как шесть рук схватили его сзади и грубо впечатали лицом в стену.