Г.Н.Голубев (15.Х.88): «… И в те годы, и сейчас критики порой упрекают нас за то, что мы слишком увлекались тогда фантастикой научно-технической. В этом есть, конечно, правда, но и были тому основательные причины. Немалую роль, как мне кажется, сыграло то, что многие из зачинателей научной фантастики тех лет были учеными или изобретателями, как В. Охотников, кандидатами физико-математических наук А.Днепров и Е.Парнов, физиком М.Емцов, этнографом Р.Подольный, пулковским астрономом Б.Стругацкий, инженерами Л.Теплов и Г.Альтов. Именно поэтому, скажем, А.Днепров любил писать новеллы, в основу которых была положена какая-нибудь научная идея, доведенная до парадоксальности, не слишком занимаясь глубокой разработкой характеров.
Но самой главной причиной увлечения многих чрезмерной научностью был, мне кажется, наш общий оптимизм тех первых послевоенных лет — вера в то, что именно научно-технический прогресс быстро приведет не только нашу страну, но и все человечество к счастью. Увы, эти надежды стали вскоре тускнеть, но для развития фантастики это было полезным: она стала глубже, умнее, разнообразнее. А что касается вздорной идейки Немцова насчет деления фантастики на литературу «ближнего» и «дальнего» прицела, то среди нас, молодых, она сама и дискуссии на эту тему на страницах «Литературки» вызывали только насмешки. Мы уже прекрасно понимали, что каждый имеет право писать о том, что его интересует, и книги наши должны как можно больше отличаться друг от друга и по темам, поднимаемым проблемам, и по сюжетам».
Очень просто объяснял свое обращение к фантастике палеонтолог И.А.Ефремов (В.Бугров. «В поисках завтрашнего дня», 1981):
«Причиной тому послужили два обстоятельства. Прежде всего, неудовлетворенность системой доказательств, которыми может оперировать ученый. Планы и замыслы ученого необычайно широки, а исполняются они, я думаю, в лучшем случае процентов на тридцать. Вот и получается: с одной стороны — всевозможные придумки, фантазии, гипотезы, обуревающие ученого, а с другой — бессилие добыть для них строго научные доказательства. Добыть на данном этапе, при жизни. И ясное осознание этого бессилия. А в форме фантастического рассказа я — хозяин. Никто не спросит — где вычисления, где опыты? Что взвешено, измерено?.. А второе обстоятельство — неудовлетворенность окружающим миром. Она, замечу, свойственна каждому человеку, полностью могут быть довольны лишь животные, да и то не всегда. Писатель, как и ученый, мечтает о лучшем, о гораздо лучшем. Но тяжелый воз истории катится своим темпом к далеким горизонтам, и темпы эти не упрекнешь в излишней поспешности…»
Но, кажется мне, прав и А.Н.Стругацкий, удивлявшийся в свое время дотошности научных выкладок Г.И.Гуревича: «Зачем вы тратите усилия на научные рассуждения? Все равно они спорны и вызывают излишние возражения. Пусть ваши герои садятся на некий аппарат и начинают действовать»
Л.Д.Платов (23.XII.57): «… Нашим лучшим ныне пишущим советским фантастом является Ефремов. Он ученый с очень широким научным кругозором и, кроме того, прожил яркую, богатую приключениями жизнь: был и моряком, и начальником экспедиции. Он свободно берет любую научно-фантастическую тему, потому что у него хорошо организованное научное мышление. Между прочим, так говорил о себе Уэллс: „У меня хорошо организованный мозг“. Уэллс был по образованию биологом, даже написал научную работу. Не случайно так хорошо получился у него „Человек-невидимка“. Я могу тебе назвать еще одного советского фантаста, с которым я был знаком: Обручева Владимира Афанасьевича (в „Архипелаге исчезающих островов“ — это Афанасьев). Характерно, что Обручев, академик, написавший более 250 научных трудов, очень свободно обращался с наукой. Понимаешь ли: он мог себе это позволить! В основу „Плутонии“ (кстати, написанной, по его словам, в пику Жюлю Верну, который напутал по части геологии в своем романе „Путешествие к центру Земли“) положена одна заведомо ошибочная гипотеза столетней давности…