Это только на первый взгляд люди идут по улицам хаотично. Город — это всегда живая система, которая держится на маршрутах денег, бумаг и слухов.
Александр ни на секунду не замешкался. Чем ближе мы подходили к дому доктора, тем напряженнее он становился. У ворот, недавно покрашенных синей краской, он так резко остановился, что я чуть не вписался в его спину.
Мой уже попривыкший к местным реалиям глаз отметил жестяную табличку:
'Николай Степанович Лебедев, врач.
Приемные часы с 9 до 13.
Вызов на дом по вторникам и пятницам'.
Александр просверлил меня тяжелым взглядом и проговорил вполголоса.
— Доктора нашего нажимом не возьмешь. Потребуется такт и обходительность.
— Понял, — просто кивнул я. Не знаю уж, кого он в этом убедить пытался, себя или меня. Александр сжал губы, еще раз дернул щекой, прочистил горло.
Затем просто толкнул дверь и, придержав шляпу, шагнул внутрь.
— Маша, кто там? — раздался из глубины дома меланхоличный голос. — Сегодня я больных уже не принимаю!
— Прошу прощения, Николай Степанович! — вежливым елеем растекся голос Александра Сергеевича. — Я не отниму у вас много времени. Всего-то несколько несложных вопросов.
Пока мои глаза привыкали к полумраку и выхватывали фрагменты обстановки докторского дома, нос мой подвергся атаке местного «коктейля» ароматов.
— Меня зовут Александр Сергеевич Полотно… — журчал голос Александра.
Взгляд на вешалку. Тяжелое пальто с овчинным воротником. Пахнет мокрой шерстью и табаком. И второе пальто, изящное, темно-синее, с пелериной. Явно женское.
На полу две пары галош со следами коричневой глины. Надеюсь, что глины.
В дальнем углу — метла. Рядом брошена полотняная подстилка, густо покрытая рыжей шерстью. Кошка или собака?
«Кошка», — решил я. Запаха псины в местном коктейле ароматов не было.
Как не было и спирта, который я ожидал учуять.
Но парадом правили совсем другие запахи. Как будто я не в кабинете врача, а в обувном цехе. Пахло как будто гуталином. «Карболка», — подсказала память Аркашки. И еще чем-то приторно-сладким, как в кондитерской.
Дверной проем закрывали полотняные шторы, сквозь который я просочился вслед за Александром и скромненько встал позади него.
«Любой историк медицины душу бы продал, чтобы оказаться на моем месте», — подумал я, внимательно оглядывая кабинет доктора. Если бы не удушающая духота, то место было бы даже приятным. Основательный стол из темного дерева, стеклянный шкаф, полный разного размера флаконов и инструментов, с потемневшими деревянными ручками. На стенах — пара акварелей в элегантных рамах. На самом видном месте — портрет лысого бородатого мужчины с цепким взглядом.
Взгляд мой вернулся к столу. Инструменты, декор, портрет медицинского светила — все это было любопытно, но не более. Врач без записей — или шарлатан, или святой. Лебедев на святого не похож. Значит записи где-то есть. Но где? Этот стол был скорее авторитетной декорацией, а письменным прибором на нем никто давно не пользовался.
— Отчего ж не ответить, конечно отвечу, — меланхолично и монотонно сказал доктор. Сам он восседал на весьма потертом, но очень удобном на вид кресле с гнутыми подлокотниками. Никакого белого халата на нем, разумеется, не было. — Язык, как известно, без костей. И дел у меня других нет, кроме как лясы точить.
— Николай Степанович, посещали ли вы Ивана Трофимовича Ведерникова? — не обращая внимания на яд и сарказм в голосе доктора, начал свое интервью Александр.
— Молодой человек, в иной день мне приходится посещать и по двадцать больных, — тон голоса доктора ничуть не изменился. — Как известно, голова врача устроена иначе, чем у обычного человека, так что каждого мы помним по имени-отчеству…
Он устало поднялся с кресла, попутно стягивая с себя фартук из суровой ткани. Вышел из-за стола, бросил фартук на кушетку, покрытую клеенкой. Остался в изрядно помятой белой рубашке и полосатом жилете весьма щегольского вида.
— Позволю себе уточнить, — угодливо подался вперед Александр Сергеевич. — Это тот самый Иван Трофимович, который преставился третьего дня. Держатель лавки близ Ильинских ворот.
— Ах этот Иван Трофимович, — голос доктора все так же не выражал ровным счетом никаких эмоций, кроме ледяного ядовитого сарказма. Но вместо продолжения он открыл деревянный чемоданчик и принялся складывать туда медицинские инструменты со своего стола.
— Не припомните, был ли он в ясном рассудке? — с ноткой нетерпения спросил Александр.
— А кто ж его знает, молодой человек? — вздохнул доктор. — Иной раз думаешь, вот человек в здравом уме и рассудок у него чист и прозрачен, аки хрусталь. А потом, глядь, а он змеиное масло на рынке покупает. И вот как после такого можно судить о ясности его ума?