Два быстрых шага наискосок приемного кабинета, и вот я за ширмой.
Что ж, я оказался прав дважды. Здесь действительно стоял видавший виды простецкий стул и рогатая деревянная вешалка.
Но также за ширмой скрывалась еще одна дверь.
Приоткрытая.
Не задумываясь, я тихонько нырнул туда. Судя по развитию событий в прихожей, до финала истории с хряком время у меня еще было.
Я огляделся и удовлетворенно хмыкнул.
У любой работы есть парадная сторона и изнаночная.
Парадную показывают публике, а с изнанки — работают. Вот и у доктора Лебедева имелась «изнанка». Я обратил внимание, что в приемном кабинете нет шкафа, в котором бы хранились бумаги. Только устрашающий медицинский шкаф со стеклянными дверцами. Но доктору ведь требуется вести записи, истории болезни, журналы посещений. И это никак не зависит от века, в котором все происходит.
Целая стена была отведена под полки, на которых были свалены журналы и папки. На первый взгляд — как попало и хаотично, но если присмотреться, то система все же имелась. На каждой полочке нацарапана буква, а на столе…
Да уж, это прямо-таки не стол, а чертоги разума!
На краю — раскрытый кожаный саквояж, рядом с ним на столешне выставлены стройным рядком пузырьки с лекарствами.
Наполовину полный графин с граненой хрустальной пробкой. И высокий стакан рядом. На раскрытой газете «Ведомостей» — чашка с неведомым порошком и ровная стопочка нарезанных бумажек. Мерная ложечка. Неровные клочки бумаги с пометками и короткими фразами.
И толстая тетрадь в клеенчатой обложке. На которой крупными буквами написано «Тетрадь посещений».
Ничего не двигая, я окинул стол взглядом, чтобы запомнить, что и где лежало.
И открыл тетрадь.
Мне нужны записи за двенадцатое марта.
Ага, вот они.
Я вел пальцем по незнакомым фамилиям. Письменная речь Лебедева была гораздо более скупой, чем устная. Рубленые фразы, а то и вовсе обрывки слов.
Будто шифровки пишет для самого себя.
Вот оно.
'Ведерников.
febris continua
помут.
muscae volitantes'
Латынь? Ну да, разумеется. Я напряг память, вызывая свои знания в этой области. Благо, приходилось уже сталкиваться. Медицина двадцать первого века тоже смешивала русский и латынь.
— Постоянная лихорадка, — прошептал я перевод. — Ловит мух. Что это за медицинский термин, интересно?
Однако главное мне было понятно — доктор точно помнит больше, чем сказал нам.
Я осторожно развернул вложенный между страницами огрызок бумаги.
— Ты кто еще такой? — раздался строгий девичий голос.
Я обернулся. Невысокая девчонка, светлые волосы заплетены в косу, рукава рубахи засучены до локтя, подол юбки подоткнут за пояс для удобства. Пришла наводить порядок после приема. Вот только лицо не «служаночье». Уверенное, губы плотно сжаты, а в руке не швабра вовсе, а увесистая кочерга.
— Марья, — быстро сопоставил я.
— Марья Николаевна! — поправила меня девчонка и взвесила в руке кочергу. — А вот ты кто? Немедленно отойди от бумаг отца!
Она шагнула к столу так, будто была готова вырвать тетрадь у меня из рук. В её голосе не было ни смущения, ни девичьей мягкости. Дом был её, бумаги были отцовские, а перед ней стоял какой-то чужой мальчишка, который посмел сунуться туда, куда не звали.
— Дайте мне минуту, — сказал я.
— Я сейчас же позову отца! — Марья качнула кочергой.
— И вашим отцом прикроют чужую аферу, — тихо сказал я.
— Что? — замерла Марья.
— Что слышали, — отозвался я. — Ваш отец промолчит в суде, одному жулику все сойдет с рук, а одну вдову с ее детьми просто вышвырнут на улицу.
— Да как вы смеете! — глаза девушки сверкнули. — Забрались к нам в дом, лезете в чужие дела…
— Я лезу туда, где взрослые решили сделать вид, будто ничего не происходит, — спокойно сказал я. — У вдовы забирают то, что должны были оставить детям. Ваш отец видел больного. Помнит больше, чем сказал. Этого уже довольно.
Марья опустила кочергу и упрямо сжала губы. Однако же… не закричала.
— Вы обвиняете моего отца в трусости? — с нажимом спросила она.
— Я думаю, ему удобнее промолчать, чем потом объяснять, почему врачебная память вдруг стала такой рыхлой, — ответил я. — А тем, кто давит на вдову, этого и надо.
Марья не ответила сразу. В её лице что-то сместилось. В глазах мелькнуло сомнение и она с досадой отвела взгляд к столу, к разложенным бумажкам, к пузырькам, к промокашке, словно сердилась уже не только на него, но и на весь этот беспорядок, среди которого отец жил день за днём.