— Вы ничего не понимаете, — сказала она глухо. — Он по полдня на ногах, потом его дёргают по чужим домам, потом опять сюда с расспросами. Он и поесть толком не успевает.
— Но записи вести все же успевает, — тихо заметил я.
Она резко повернула голову.
— Всегда успевает! — с гордостью ответила она — Он всегда говорит, что вести строгий учет — это часть его работы!.
Я молчал, чтобы не мешать девушке довести мысль до конца.
Марья досадливо поправила лежавший на краю стола рецепт и почти сердито добавила:
— Рыхлая память, скажете тоже… Да он просто в ярость приходит, когда кто-то имеет наглость подумать, что он не знает, что за пациент перед ним, и что с ним за недуг!
Потом она фыркнула и замолчала. Как будто заставила себя замолчать.
— Зачем я вообще с вами разговариваю! — бросила она. — Я не собираюсь вам помогать, вам вообще здесь не место!
— Вы мне не помогаете, — ответил я. — Мы просто поговорили как цивилизованные люди.
Марья поджала губы.
Теперь я посмотрел на стол по-другому. Не на общий беспорядок, а чтобы найти то, что такой человек как Лебедев всегда оставляет на память.
«Ловит мух», — подумал я.
Узкий листок аптечного назначения.
Ведерников. Хинин… Антипирин… Бромистый калий в микстуре…
Средство от лихорадки… Второе, кажется средство, сбивающее температуру, антибиотики пока еще не появились. А бромистый калий… Бромистый калий назначали от бреда, истерии и спутанного сознания. «Ловит мух» — по всей видимости, означает потерю контакта с реальностью…
— Не смейте ничего трогать! — воскликнула Мария и рванулась ко мне.
Я машинально уклонился, стакан опрокинулся, и лужа воды расплылась по столу, заливая тетрадь, рецепты, обрывки рыхлой промокашки.
— Господи! — воскликнула Мария и мгновенно бросилась спасать записи. Только что она готова была поднять шум, а теперь обеими руками поднимала тетрадь, вытаскивала из-под воды рецепты, сдёргивала промокашку. — Да что же вы наделали!
— Виноват, — сказал я, поднял графин, убрал с края стола те бумаги, до которых вода еще не добралась.
Сказал ровно, без суетливого ужаса, и это тоже сработало. В стрессовый момент человек легче доверяет тому, кто не мечется. Марья злилась, дышала резко, хватала бумаги, а я быстро и аккуратно убирал со стола мокрое, освобождая место.
За деловитой суетой Марья не заметила другого: я успел дочитать аптечный листок до конца. В рукав я его не сунул. Ворованная бумага в деле стоит дешевле грязной тряпки. Зато теперь я знал, какую запись Лебедев будет бояться вспомнить вслух.
Со стороны это выглядело как обычная неуклюжесть в тесном, живом доме, где всё стоит одно на другом и любая лишняя рука приводит к беде. На пропажу одной маленькой бумажки сейчас никто бы не посмотрел. Здесь было что спасать и без того.
Марья выжала мокрую тряпицу прямо в таз у печки и резко сказала:
— Теперь ступайте! Немедленно!
— Ступаем, — ответил я. Коротко улыбнулся в ответ на ее сердитый взгляд. И стараясь не топать все еще непривычными сапогами, вернулся к шторке, отделяющей кабинет от передней.
— … ну что вы, молодой человек, какое же это беспокойство? — некоторый сарказм уловил я в монотонной речи доктора. — Иная работа сама по себе что развлечение. Вот возьмем, к примеру, аптекаря нашего. Так он в прошлом месяце…
Я вынырнул из-под шторки, и грохнул дверью во двор, словно неловко ввалился в переднюю.
Доктор обернулся и прищурился подозрительно. Может, заметил мой маневр, а может слышал суету в своем кабинете.
— Аркашка, да что же ты такой неловкий тюфяк… — закатил глаза Александр Сергеевич.
— Благодарим вас, Николай Степанович! — с вежливым полупоклоном сказал я.
— За что именно? — снова потеряв свою убаюкивающую манеру говорить, спросил Лебедев. — За визит в нужник? Так это завсегда пожалуйте…
— За то, что вы всё же помогли нам больше, чем хотели, — ответил я.
Теперь Лебедев уже даже не пытался выглядеть вежливым и обходительным.
— Молодой человек, вы, кажется, начинаете забываться, — с угрозой в голосе сказал он.
— Напротив, — спокойно сказал я. — Я очень рассчитываю, что ко времени официального расспроса память ваша станет точнее. Было бы досадно, если бы врачебную аккуратность потом стали мерить по чужим бумагам и чужим словам.
В кабинете на секунду стало тихо. Я прямо смотрел на доктора, а он на меня. И по глазам его я уже видел, что он все понял. Ну, или если не все, то многое. На виске вздулась тревожная венка. Веко правого глаза нервно задергалось.