Секретарь подняла голову.
Прокурор перестал улыбаться, заёрзал на стуле, пока не понимая, куда я клоню и что будет дальше.
— Либо ваш допрос зарегистрировали за тридцать две минуты до его начала, — сказал я, — либо человеку подали на подпись бумагу, которая уже существовала в готовом виде до первого вопроса следователя. Меня устроят оба варианта. Подсудимого, полагаю, тоже.
— Ваша честь… — начал прокурор.
Судья поднял ладонь и снял очки. Это был хороший знак.
— Обвинение может пояснить? — спросил он.
Прокурор торопливо открыл папку, ту самую, что уже закрыл до моего появления.
— Это техническая ошибка регистрации, — уверенно сказал он. — Очевидная. Она не влияет на существо…
— Влияет, — бросил я, не глядя на прокурора. — Время вывода файла на печать — девятнадцать ноль четыре. Следствие предлагает суду поверить, что мой подзащитный давал признательные показания по документу, который уже лежал готовым в деле. Я слишком давно работаю, чтобы верить в чудеса. Бумаги у вас, конечно, шустрые. Но не до такой же степени.
Прокурор открыл рот и заморгал, я выбил опору из-под его ног. Бурцев вцепился пальцами в край скамьи за стеклом и слушал меня, в глазах у подсудимого мелькнула искра потухшей надежды.
Судья потребовал журнал. Потом распечатку метаданных. Потом вызвал секретаря следственной группы, которая несла дело в канцелярию. Та бледнела по мере того, как листы переходили из рук в руки.
Прокурор пытался говорить быстро, рубить с места, ссылаться на технические огрехи, человеческий фактор и формальности. Чем больше он говорил, тем глубже себя закапывал. В зале уже все понимали, что картинка с телевизора умерла, а под ней лежало плохо сшитое дело.
Когда судья ушёл в совещательную, у меня на часах оставалось десять минут и девятнадцать секунд.
Я откинулся на спинку кресла. Бурцев стоял за стеклом, держась за него ладонью.
— Аркадий Максимович… — тихо сказал он.
Я поднял на него руку.
— Сиди, мальчик, — сказал я. — Рано ещё благодарить.
Судья вернулся быстрее, чем рассчитывал прокурор. Это я понял по его лицу.
Судья читал ровно, устало, почти монотонно. На словах про недопустимость ключевого доказательства в зале уже никто не дышал. На словах про отсутствие достаточной совокупности остальных доказательств прокурор сжал челюсть так, что на виске у него выделилась тонкая вена. А потом прозвучало главное:
— … в связи с недоказанностью участия подсудимого в совершении инкриминируемого деяния — оправдать. Освободить из-под стражи немедленно, в зале суда.
Бурцев не шевельнулся.
Прокурор вскочил, как будто ему хорошенько наподдали под зад.
— Ваша честь, я протестую!
Стул под ним скрипнул. Голос сорвался. Судья даже не повернул головы.
— Порядок обжалования вам известен, — сказал он сухо. — Судебное заседание объявляю закрытым.
Вот тут до прокурора наконец дошло, что произошло. Он смотрел на меня тяжело, с запоздалым, голым унижением. Хороший был взгляд. Честный.
— Как? — процедил он.
Я защёлкнул папку.
— Читать надо было внимательно, — сказал я.
А потом в голове сухо стукнуло.
Я понял, что моё время вышло.
Свет над столом качнулся, голоса в зале пошли врозь, и я успел подумать, что всё вышло правильно. Парня я вытащил. Дело довёл до конца. Голова осталась ясной до конца, а большего я у жизни уже не требовал.
Я ждал, что сейчас провалюсь туда, где не надо больше спорить и держать лицо, но вместо пустоты над самым ухом вдруг рявкнул чужой голос. Злой, молодой, с дешёвой барской развязностью:
— Аркашка, ай я тебя выпорю, сучий потрох!
Глава 2
— Аркашка, ай я тебя выпорю, сучий потрох!
Ох ты ж… это мне?
Я даже не поверил сперва. Да и толком не понял ничего — меня дёрнуло на этот окрик, и на один короткий миг я увидел комнату как бы сверху, будто прилип к потолку. Высокие окна с тусклым, пыльным светом. Кафельная печь у стены. Вычурный шкаф со стеклянно-деревянным фасадом, за которым просматривалось множество внушительных томов «Полного собрания законов Российской Империи». Конторка в центре, будто это чье-то рабочее место, а не просто предмет антикварной мебели на выставке. Жесткие венские стулья в рядок. На стене — портрет бородатого императора с благодушным лицом и орденами.
Стол, покрытый зеленой суконной скатертью. На столе — письменный прибор, песочница, пресс-папье, тяжелая пепельница из малахита и… золоченая трехгранная призма «зерцала», увенчанное двуглавым орлом.