И в тот момент, когда я это обдумывал, до меня донеслись чьи-то приглушенные голоса.
Я стянул сапоги и вышел из комнаты тихо, будто просто собрался за свечой. В коридоре было темно, из главной части конторы тянуло копотью, бумагой и прогорклым маслом. У двери в счётную оставили узкую щель, и через неё на пол ложилась полоска света.
Я замер в тени у косяка.
Внутри Сергей Аполлонович был не один. Голос второго был незнакомый, за сегодня я его не слышал. В памяти Аркашки тоже не ворохнулось узнавания.
— … я ведь не о невозможном прошу, — вежливо, почти подобострастно говорил гость. — Упаси Боже, чтобы контора вовсе от дела отказалась. Это было бы уж слишком заметно. Но и раздувать его сверх меры, сами понимаете, к чему?
Сергей Аполлонович промолчал.
А гость продолжил мягко, доверительно с придыханием:
— Вдова пусть увидит старание. Бумаги подать можно. Порядок соблюсти тоже. Но без лишнего жара. Без охоты за каждым свидетелем. Без попытки переворачивать всё вверх дном. Попробовали — не вышло. Суд решил иначе. Все при своих.
Я не шевельнулся, хотя сердце гулко застучало от азарта.
Вот оно что.
Значит, дело Ведерниковой уже щупают и с противоположной стороны. Ещё не давят в лоб и не покупают открыто, но уже приходят проверять, нельзя ли заранее притушить удар.
— Вы очень легко рассуждаете о чужом старании, — сухо сказал Сергей Аполлонович.
— Я рассуждаю о взаимной осторожности, — гость почти перебил Сергея Аполлоновича. Но тон его все еще оставался приторным. И хриплое придыхание, словно он перед этим долго бежал. Или очень грузный. — Нам всем еще предстоит жить в одном городе. А доброе соседство всегда лучше, чем ненужные никому… хе-хе… коллизии. Вы же понимаете, о чем я?
Зашуршали бумаги. Потом голос гостя переменился, елейная сладость из него исчезла, появилась прохладная деловитость.
— Разумные люди, Сергей Аполлонович, сейчас не в тяжбы вкладываются, — сказал он. — Сейчас деньги в обороте держат. Кто понял дорогу, тот и живёт.
— Это вы про своих новых хозяев жизни? — спросил Сергей Аполлонович без насмешки.
— Почему сразу хозяев, — усмехнулся гость. — Просто люди умеют считать. Одни в шпалы идут, другие в лес, третьи в перевоз, четвёртые в страхование. Кто держит капитал мёртвым, тот сам себе враг.
— Старые деньги любили тишину, — сказал Сергей Аполлонович. — Новые любят бег.
— Так отчего же не бегать, коли бег кормит? — охотно подхватил гость. — Вон Крестов опять через подставных вошёл и в складской подряд, и в перевоз. У него деньги не лежат. У него они бегают быстрее курьера.
Имя прозвучало почти вскользь, но после него в комнате стало тише.
— Слышал, — сказал Сергей Аполлонович. — И слышал также, что рядом с ним лучше не стоять, когда он начинает считать.
— Это верно, — отозвался гость. — Крестов сперва вкладывает, потом уже решает, кто вокруг него нужен.
Судя по шороху, на столе развернули какую-то ведомость.
— Вот глядите, — сказал гость. Уже без приторной вежливости вовсе. С деловитым азартом. От прежнего тона только придыхание осталось. — С арендной части по малолетнему этой зимой вышло восемьсот сорок чистыми. И что? Думаете, такие деньги в сундук кладут? Нет. Часть туда же и пустят, в оборот. Один доход другим прикрывают. Так и растут.
В груди у меня похолодело. Сердце гулко ухнуло вниз.
По малолетнему.
Речь шла не о какой-то чужой усадьбе. Речь шла обо мне, моем имуществе и моих деньгах. Эти двое сейчас именно это обсуждали.
— Что на мальчишку тратить? — усмехнулся Сергей Аполлонович. — Ему и так дают крышу да хлеб. А живые деньги должны работать.
Оба негромко засмеялись.
Я не шевелился. Только повторял в голове открывшиеся факты.
Восемьсот сорок чистыми.
Их не берегут, а отправляют работать дальше.
Это уже не просто предположения. Это цифры, которые можно и нужно превратить в настоящее дело.
Ну и между делом мягонько намекнули, что по делу вдовы контора только для виду поработала, а по-настоящему не укусила.
Скрип половиц под тяжелыми шагами гостя возвестил о том, что беседа закончилась. Я немедленно вернулся к себе в комнату и снова взялся за карандаш.
Вот теперь мне было что записать, и рисунок начал складываться.
Меня держали на скупом содержании не потому что у меня нет денег. А просто потому что эти деньги давно уже жили своей жизнью. Бегали, крутились, приносили прибыль в чей-то чужой карман.