— Батюшка, а вот когда к такому тяжёлому больному зовут, как сейчас к Кузнецовым… — с любопытством начал я. — Что сперва делают?
Священник посмотрел на меня с недоумением.
— Сперва, сын мой, должно провести душеполезную беседу, помочь осознать свои грехи, примириться с богом и ближними, укрепиться в вере, — заговорил отец Василий, сочтя мой вопрос простой любознательностью. — Затем умирающему должно покаяться в грехах и испросить прощения. Затем следует совершить таинства евхаристии, причастив сына божьего телом господним. И соборование, когда надлежит семикратно помазать елеем… А после — прочесть положенные молитвы из «Канона на исход души».
— А ежели умирающий не в сознании? — спросил я.
— Ежели не в сознании и к покаянию не способен, то и причастие с соборованием проводить не след, — продолжил отец Василий. Голос его окреп, зазвучал уверенно. В этом вопросе он явно чувствовал свою экспертность. И вопрос звучал нескользко и безопасно. — Однако же если я точно знаю, что человек жил благочестивой церковной жизнью, то беру на себя смелость причастить, ежели он глотать способен.
— А молитвы отличаются? — спросил я.
— Ежели человек отходит без покаяния и причастия, то нам должно молиться о спасении его души, — тон священника стал почти назидательным. — Много молиться.
— В этом случае оставляют пономаря псалтырь читать, верно? — спросил я.
— Верно, сын мой, — кивнул отец Василий.
— Спасибо, батюшка, — сказал я и бросил на Александра почти торжествующий взгляд. Не то, чтобы я узнал истину, но первая доска через болото наконец-то переброшена. Вот только Александр Сергеич моего маневра не понял. И ответил на взгляд хмуро и недовольно. Ну да, пожалуй, со стороны это выглядело как мальчишеское любопытство. Услышал незнакомые слова, влез с расспросами.
Но главное я узнал — есть разница в церковном протоколе!
— Отец Василий, давайте вернемся к Ведерникову, — мягко сказал он.
— В каком состоянии вы его застали?
— В тяжелом, очень тяжелом, — вздохнул отец Василий.
— Попробуйте все же припомнить, свой визит последовательно, — терпеливо гнул свою вежливую линию Александр.
— Да нечего там вспоминать, — отец Василий сгорбился. — Пришел, прочитал положенное у постели. Пономарь потом на ночь остался, а я ушел.
Ни слова про исповедь, причастие и соборование. Конечно, это еще не доказательство, но уже не пустое место.
— И более ничего не можете вспомнить? — допытывался Александр.
— Более ничего не могу, — покачал головой отец Василий. Отвел взгляд и поднялся. — Довольно уже, все одно да потому у вас. Все я сказал, что должно. Пока я тут с вами беседы беседую, очередная душа может на тот свет непокаянной отправиться!
— Благодарю вас, батюшка, — Александр тоже поднялся. — Не смеем вас задерживать более…
Мы вышли в сени. У двери стоял открытый фанерный ящик из которого тянуло крепким ароматом чая. На печатных этикетках было написано «Первосборный чай».
И чуть ниже: «Торгово-промышленное товарищество 'Кузнецов и Ко».
И еще чуть ниже: «Преемник Алексея Губкина».
А поверх лежала связка белых толстых свечей, стянутых бечевкой.
Во дворе стоял давешний мужик, который проводил нас с Александром внимательным взглядом. Глаза спокойные, уверенные. Счетные. Ему даже не было интересно, кто мы и зачем приходили, настолько он был уверен в своей власти здесь.
На улице Александр Сергеич через несколько шагов посмурнел лицом. От благодушия даже следа не осталось.
— Пусто, — процедил он сквозь зубы.
— Вовсе нет, — возразил я.
— Да? — иронично хмыкнул Александр. — И что же мы там услышали? Лекцию по церковному протоколу? По существу-то священник юлил и вертелся, как карась на сковородке.
— Все так, — кивнул я. — Он сам рассказал нам порядок, который у Ведерникова соблюден не был.
— Объяснись, — нахмурился Александр.
— Ну вот смотрите, Александр Сергеевич, — начал я. — Когда человек в сознании, священник ведет с ним беседу, потом принимает исповедь, причащает, умасливает, и читает молитву, так?
— Ну, — прищурился Александр.
— А когда без сознания — значит покаяться не может, и за него на всю ночь оставляют молиться пономаря, — сказал я. — А когда вы спросили, что он делал у Ведерникова, то он сказал, что помолился и пономаря оставил. А про исповедь с причастием ни слова не сказал.
— Хм, а ведь и то верно, — задумался Александр. — Только это еще не доказательство.
— Но это может стать доказательством, — сказал я. — Если пономарь читал всю ночь у Ведерникова, то он это точно помнит. И вдова помнит, за что именно она платила.