Сейчас, неспешно двигаясь в сторону аптеки и внимательно все осматривая, я пришел к выводу, что городок не лишен определенного обаяния. А уж летом, когда голые деревья покроются зеленью, и закончится распутица на дорогах, так тут вообще настанет благодать.
— Пааааберегись! — раздался за спиной зычный окрик. И я едва успел отскочить в сторону, пропуская пролетку с давешним лихачем-извозчиком. Колесо плюхнуло грязной жижей, несколько брызг попали на мои сапоги, но от основного потока я все же увернулся.
Солнце скрылось за тучей, зябкий ветерок насквозь продул мою убогонькую одежку.
«И то верно, — хмыкнул я. — Сначала дело, прогулки потом!»
Я припустил быстрее, уже не отвлекаясь на мысленное составление своего собственного путеводителя по городу. Вышел к маленькой площади, вокруг которой, кроме аптеки столпилось несколько лавок и возвышалась каланча пожарной части.
Взялся за отполированную латунную ручку, открыл тяжелую дверь и шагнул в полумрак аптеки. Прямо с порога меня окутал густой аромат сухих трав. С примесью как знакомых по кабинету доктора карболки и эфира, так и чего-то отчетливо парфюмерного. Никакой белоснежной стерильности, как принято в моей прошлой жизни. Здесь царил полумрак, тяжелая мебель из темного дерева и плотно зашторенные окна. Прилавки были заполнены склянками с печатными и рукописными этикетками. Фарфоровыми чашечками и коробочками. В прозрачных колбах извивались пиявки, а под потолком висели пучки сушеных трав. Аптека была похожа и на алхимическую лабораторию, и на логово сельской ведьмы.
— Чего изволите? — раздался звучный баритон из-за прилавка. Хозяин баритона поднял глаза от толстенной книги перед ним и теперь внимательно следил за мной. — Лебедев прислал или Миллер?
— Добрый день, — сказал я. — Я Аркадий Голенев, письмоводитель господина Емельянова.
Аптекарь выглядел импозантно. Пышные седеющие волосы зачесаны назад, чтобы открыть высокий «умный» лоб. А усы были прямо-таки героических размеров. Из-под густых бровей темные глаза смотрели грозно и высокомерно.
— Кто? — героические усы грозно встопорщились, как только он услышал фамилию. — Да как ты посмел явиться сюда, мальчишка! Выметайся прочь!
Он с грохотом захлопнул книгу, и на обложке я успел прочитать название «Российская фармакопея, издание третье, 1880 год». Склянки на ближайших полках жалобно звякнули.
«Вот и поговорили, — философски подумал я. — Не зря, видать Александр Сергеевич сюда идти не захотел…»
Но отступать я не собирался. Парадная дверь закрылась. Значит, нужен чёрный ход. В каждом деле он есть. У дома, у человека и у бумаги. Сердитый аптекарь, явно имеющий личные счеты с Сергеем Аполлоновичем, собственно, не был свидетелем. Вдова Ведерникова говорила, что лекарство из аптеки дважды приносил мальчишка. Некий рыжий Федька.
Аптека, как и контора Сергея Аполлоновича, располагалась на первом этаже двухэтажного дома. Первый этаж — каменный, «присутственный», с авторитетной парадной дверью. Второй этаж — деревянный, с нарядными резными наличниками, жилой. А у подобного типа городских домов всегда есть второй вход, черный. С другой стороны, той, где забор. Чтобы грузчики и слуги с клиентами и гостями не пересекались.
Я обошел дом, огляделся, чтобы убедиться, что никто не наблюдает, и перемахнул через невысокую оградку. Тихонько подошел к приоткрытой двери, заглянул внутрь.
Ну точно, картина маслом. Вот и рыжий мальчишка. Приоткрыл дверь, чтобы светлее было. И занят чрезвычайно важным и ответственным делом: высунув от усердия язык переливает прозрачную жидкость из большой бутыли в маленькую бутылочку. И оглядывается воровато. Но не в мою сторону, а куда-то вглубь аптечного склада. Явно не поручение аптекаря выполняет, а вовсе даже наоборот.
Я проскользнул в дверь, в три шага достиг пацана и ухватил за руку. Тот сдавленно пискнул, закрыл рот другой ладошкой и чуть было не выронил свою бутылочку.
Я принюхался. Запах этой жидкости был мне знаком. Это был спирт.
— Ай-яй-яй, нехорошо так делать, Федька! — громким шепотом проговорил я.
— Я Митька! — возмущенно зашипел он в ответ. — Пусти, эй!
— Приятно познакомиться, — усмехнулся я. — Я тебя отпущу, но ты уже понял, что я все видел, ведь так?
Парнишка задергался, его конопатое лицо побелело от ужаса. Он не вырывался всерьез, а скорее испуганно трепыхался, боясь еще и нашуметь.