Судом тут и не пахло. Я видел контору, явно дореволюционную, судя по зерцалу и портрету императора. Из времён, когда дело держалось на чернилах, тесёмках и памяти писаря…
Девятнадцатый век, вторая половина, а то и самый конец. Грязнее моего времени? Ещё как. Медленнее? Само собой. Зато здесь пока не разучились думать своей головой. Тут никто не суёт живое дело в чат-бот, чтобы вытащить оттуда готовую мысль вместе со статьёй. Тут ещё надо самому видеть, где у бумаги слабое место и где человек соврал. Неужто я в рай попал?
Мысль резко оборвалась, потому что меня с размаху швырнуло вниз.
Ощущение было такое, будто я сутки пролежал в беспамятстве, а потом очнулся в чужом теле, которое меня не ждало. В голове мелькнуло чьё-то жалкое, стыдное, мальчишеское: «П-п-помогите».
Я сразу понял, что мысль не моя. Мой разум в этот миг оставался чистым. Свой страх я давно приструнил. Но тут тело уже вело по-своему: живот скрутило, колени задрожали, рефлекторно захотелось сжаться заранее, будто затрещина уже летела.
Точно, так бывает при страхе высоты: разум видит твёрдый пол под ногами, а мышцы уже решили, что сейчас сорвёшься вниз.
Что это? Последний выверт умирающего мозга? Чужая память? Чужое тело? Времени на длинные гадания не было. Требовалось понять главное: я ещё мыслю, значит, игра не кончена.
Ди и долго думать мне не дали.
Хлоп!
В следующий миг мне в лоб прилетела смятая бумажка.
Реальность стала отчетливее, и тут же резко включились запахи. Густая полузнакомая мешанина из табачного духа, только не сигаретного, а трубочного, кисловато-пыльного запаха старой бумаги, железистого аромата чернил, которыми только что писали. И еще масса оттенков со всех сторон.
Мокрая овчина и конский пот со стороны входа, где вешалка.
Дубленая кожа и дерево.
Сладковато-дымный плавленный сургуч, как на почте. Старой почте, в современных почтовых отделениях, с цифровой очередью и бездушным офисным интерьером, так не пахнет.
Едва уловимая нотка сырости и плесени от стен.
Волна запахов была такой густой, что чуть не сбила меня с ног.
Но самым неприятным во всей ситуации был отнюдь не запах…
Я проморгался и увидел у себя в руках корзину для мусора. И тут уж я не сразу понял, что меня больше приложило: сам этот фарс — я, лучший адвокат, стою с корзиной, как последний дурак, — или мои руки. Без морщин, с гладкой молодой кожей и длинными пальцами в чернильных пятнах.
Бумажный ком отскочил от лба и шлёпнулся внутрь. За корзиной проступил стол того самого кабинета, который я секунду назад видел будто с потолка. За столом по-хозяйски развалился молодой мужчина лет двадцати пяти, может, чуть старше. Ноги на столешнице, жилет расстёгнут, галстук сполз, рожа злая и самодовольная. Перед ним лежали листы — исписанные, перечёркнутые, местами надорванные. Он брал их по одному, выдирал из общей пачки, комкал и швырял в меня, а мальчишка, в чьё тело меня вбило, должен был ловить эти комки корзиной.
Вот тут меня по-настоящему передёрнуло. Тело отлично знало эту игру.
Следующий комок только сорвался с пальцев пижона, а моя правая рука уже сама пошла в сторону, как ходила до меня. Чистый, выученный рефлекс. Привычка. Дрянь, вбитая глубоко на подкорку мозга. Я успел остановить руку в полпути. Бумажка ударилась мне в грудь и упала на пол.
Молодой человек приподнял бровь.
— Что с вами сегодня, Голенев? Совсем обмякли?
И этим своим «вы» он тоже издевался. Но тело предало хуже него — из горла почти само вдруг вылезло:
— Простите, милостивый госу…
Я задушил фразу на полуслове. Во рту стало горько, и я закашлялся. Слова были не мои. Покорность тоже. Но вот новое тело тянуло по этой дорожке так уверенно, будто ходило по ней каждый день.
Я шагнул назад, собираясь хотя бы выпрямиться, и в ту же секунду меня окончательно вдавило в чужую плоть до самых костей. Голова поплыла, ноги потеряли сцепление с полом, точно меня только что вернули на землю и я ещё не договорился с тяжестью собственного веса.
Я резко попятился, ухватился за край стола, зацепил стопку бумаг, дёрнул за собой весь угол, и листы поехали вниз. Следом рухнула папка, потом ещё одна, чернильный прибор жалобно звякнул о дерево, а я сам, пытаясь хоть за что-то уцепиться, опустился на пол, сбив коленом низкий табурет.
— Ах ты ж бесёныш! — взвился молодой человек и мгновенно сбросил ноги со стола.
Он вскочил, шагнул ко мне, потом к бумагам, подхватил один лист, другой, зло впился глазами в номера и пометы по краям.