— А чего⁈ — задиристо шмыгнул носом Степка. — Доктору на писюльки и такая сгодится!
— Доктору как раз нужна хорошая бумага, — сказал я. — На рыхлой бумаге чернила расплываются так, что не разобрать, что написано.
— Батюшка сказал, что ему надо до суда записи в порядок привести, — сказала Марья. — И заплатил за самую лучшую бумагу!
Вот значит как. Значит доктор Лебедев не просто жалуется на память, он хочет формулировки переправить, чтобы в суде было не подкопаться. Вовремя же я тут оказался! В моей памяти зафиксирована одна запись, а на суде Лебедев намерен предъявить другую.
— Новая чистота порой выглядит подозрительнее грязи, — негромко проговорил я.
— Вы в чем-то подозреваете моего отца⁈ — тут же вспыхнула Мария.
— Пока ни в чем, кроме страха, — пожал плечами я. — У честных людей он тоже бывает.
Марья смотрела на меня исподлобья. Я не отводил взгляд.
Нашу игру в гляделки прервал Егор Савельич. Который отвесил своему племяннику подзатыльник.
— Выдавать надо, что заказано, остолоп! — в сердцах сказал он. — Ежели будешь каждый раз подсовывать дрянную бумагу по цене хорошей, что про мою лавку говорить станут⁈ Головой своей бестолковой подумай! Вот ежели к доктору человек придет и совета спросит, где ему писчую бумагу купить, он что скажет? А я тебе скажу! 'Не ходи, мил человек, к Егору Савельичу! Он три шкуры за рыхлую бумагу с меня содрал! Бестолочь…
Егор Савельич вздохнул и посмотрел на меня.
— Нет, Аркадий Ильич, не могу я вот эдак вот! — всплеснул руками он. — За бумагу вы с меня товаром взяли, ладно. А сейчас вы мне племянника за руку поймали, пока он мою лавку перед доктором опозорить не успел. Это уже отдельная услуга, так сказать — вот, ваша оплата.
И Егор Савельич вручил мне стопочку монет.
Красный как рак Степка пристыженно достал с полки другую пачку бумаги и, не глядя на Марью, положил перед ней. Она забрала покупку, и мы вышли на улицу.
— Если вы так хорошо поработали, то почему выбрали негодную тетрадь? — спросила Марья. — Обложка с пятном и уголок загнулся.
— Зато корешок крепкий, — сказал я. — Своим целям она послужит, на листы не распадется.
— Интересно, а вы все вот так раскладываете по пользе? — спросила она, снова глянув на меня искоса.
— Стараюсь, — просто ответил я. — Память врет, люди врут. Бумага тоже начинает врать, если скомкана кучей.
— Получается, что вы и меня вот так… уже раскладывали? — прищурилась Мария.
— Вас — нет, но ваши слова — да, — не стал спорить я.
— Осторожнее с моими словами, — тихо сказала она. И усмехнулась. По-взрослому, с горечью. — Мои слова не всегда только мои.
— Поэтому я и не прошу ничего лишнего, — проговорил я.
Марья остановилась и долго смотрела на меня. В глазах читалась сложная смесь эмоций от недоверия до благодарности.
— Паааааберегись! — зычно закричал лихач-извозчик. Девушка вздрогнула, быстро повернулась и почти бегом направилась к дому доктора, прижимая к груди пачку бумаги.
Я огляделся. Разговаривали мы как раз на Ильинке. На этой же улице находилась и лавка Ведерникова. Но не только. Рекламное объявление в газете сообщило мне, что где-то здесь же квартирует тот, кто оказывает услуги починки вещей. Раз уж так случилось, что Егор Савельич выдал мне гонорар деньгами, нечего откладывать починку одежды в долгий ящик. Так что я быстро зашагал в сторону пристани. На новый сюртук моего гонорара явно не хватит, но вот залатать прорехи и подшить удобный карман для бумаг — вполне.
Лавку этого Стукова из газеты я нашел не сразу. Вывески там никакой не было, чтобы найти вход, пришлось даже спрашивать окрестных торговцев и прохожих. Оказалось, что нужно зайти зайти в подворотню, а мастерская располагается в полуподвале дома.
Впечатление эта лавка производила тягостное, сюда явно приходили не от хорошей жизни. Вдоль всех стен набиты грубые деревянные полки. На которых плотными стопками сложены старые тряпки, надколотые миски, негодная домашняя утварь и прочий хлам. Сам же хозяин помещения размещался близ полуподвального окна и что-то шил, вооружившись иглой с ниткой и очками.
— Ну и видок у вас барин, — оглядев меня с головы до ног сказал старьевщик. — Словно сапоги от одного человека, а сюртук от другого.
— Вот и я думаю, что этих двоих давно пора познакомить, — усмехнулся я. — В газете написано, что вы штопаете вещи. Сможете залатать?
— Залатать? — засмеялся старьевщик. — Этот сюртук уже проще выбросить, чем залатать!