За тщательно оформленными графами и столбцами все яснее проступала четкая картина происходящего. Слишком четкая для единичного спора между ушлым купцом и вдовой хозяина лавки.
Это явно была не просто расписка. Это была система. Четкая и отработанная схема, когда вокруг одного спорного документа планомерно и отработанно возводится бумажная стена…
— Я не привык так работать, — с сомнением покачал головой Александр Сергеевич. — Это уже счетоводство какое-то получается…
— Посмотрите сюда, Александр Сергеевич! — я указал карандашом в те пробелы в матрице, которые и навели меня на мысль о том, что, что именно их Кузнецов планомерно и заполняет. — Вот это наши с вами пробелы, то, у чего нет надежных свидетельств. В какое время первый раз пришел Лебедев? В котором часу появился пономарь? И вот еще, видите?
Я посмотрел на Александра Сергеевича. Тот хмурился, но в взгляд стал цепким. Он был представителем старой школы, в которой было принято держать цельную картину в голове и подходить к процессу скорее как к искусству, чем как к технологии. Но при этом он был несомненно умен. Перестроиться на другой метод ему было сложно, но оценить эффективность он точно смог.
— Что-то в этом есть, Аркашка… — хмыкнул он. — Это ты своим умом до такого дошел или подсказал кто?
Но отвечать на его вопрос я не стал. Меня все еще будоражила открывшаяся картина.
— Это не просто расписка, — тихо проговорил я, не отрывая взгляда от матрицы, — Это первый колышек. Вокруг которого старательно натягивают забор.
— Кто натягивает? — спросил Александр Сергеевич.
— Еще не знаю, — я покачал головой. — Вряд ли один только Кузнецов…
После этой догадки мне жутко хотелось открыть свою тетрадь и в подробностях разложить СВОЕ дело. О СВОЕМ имуществе. Это пока еще не была четкая параллель, но начали проступать как-то общие штрихи. Схема.
Некий спорный документ против слабой позиции. А после — собранная из кусочков правдоподобной лжи общая картина.
— Так, это получается, что в приложении один нам непременно нужно указать… — бормотал Александр Сергеевич, водя пальцем по моей таблице. — Также требуется испросить… Хм… Хм! Однако!
Мой начальник положил рядом лист и, сверяясь с матрицей, даже не потрудившись сесть, быстро и четко составил исковое прошение.
— … таким образом в момент подписания акта наследодатель не обладал сознательной волей и разумением, следовательно акт ничтожен ab initio*, — Александр Сергеевич поставил точку и выпрямился. — Готово. Прочти, Аркашка!
Я пробежал глазами черновик искового прошения, написанный четким размашистым почерком Александра Сергеевича. Перечитал еще на раз.
— Идеально! — сказал я и посмотрел на часы. — До полудня еще целый час, значит мы успеваем подать документы в окружной суд!
— Аркашка, я тут вот о чем подумал, — нехорошо усмехнулся Александр Сергеевич. — Мы подаем сейчас гражданский иск против Кузнецова. И если мы выигрываем, то ответчик оплатит судебные издержки и вознаграждение за ведение дела. Но ведь дело можно и переквалифицировать. Сейчас мы давим на недействительность расписки в силу беспамятства Ведерникова. Но ведь можем передать дело Прокурору. И согласно уложению о наказаниях, это статья 'составление подложной духовной памяти от имени умершего. А это каторга.
— Я бы придержал подобный документ, — обдумывая предложение Александра, ответил я и снова посмотрел на часы. Понятно было, что мы имеем дело не просто с ситуацией, когда Ведерников в бреду и горячке подписал безумный акт о наследовании, а простодушный Кузнецов принял все за чистую монету и принялся с готовностью выполнять волю преставившегося. Здесь-то как раз была та самая каторжная статья. Но переквалифицировать никогда не поздно. А задача перед нами пока что стоит в том, чтобы сохранить имущество за вдовой и детьми, а не отправить Кузнецова валить лес и Сибирь осваивать.
— Да, ты прав, — по-своему истолковал паузу Александр Сергеевич. — Это может оказаться хорошим кнутом, которым можно будет пригрозить в случае чего.
Александр Сергеевич открыл портфель, сложил туда все бумаги и быстрым шагом направился к выходу. В дверях остановился. — Я пойду в окружной суд. А ты передай, пожалуйста, Сергею Аполлоновичу, что документы, которые он просил, готовы, я положил их к нему в бюро.
В конторе стало тихо. Только тиканье часов и звуки с улицы нарушали тишину. У меня снова зачесались руки немедленно достать из кармана свою тетрадь и еще раз пересмотреть записи по своему делу. Но делать это при постороннем я не хотел. Пока мы с Александром Сергеевичем азартно трудились над делом Ведерниковой, явился наш конторский писарь, прошмыгнул на свое рабочее место. Он научился вести себя настолько тихо, что я чуть было о нем не забыл.