Палец наткнулся на одну запись, вчера вечером.
«Конверт по делу малолетнего Голенева. Доставил Сычев».
Пролистал дальше. Вот еще Сычев, три дня назад. «Вручено Сычевым, копия платежной ведомости».
Хм.
Сычев, значит.
Я вспомнил щучье лицо последнего посетителя. Усики его дурацкие и опереточные ужимки.
Сычев.
Я повторил про себя эту фамилию.
Внезапно дело Ведерниковой перестало быть отдельным и отвлеченным делом. Человек, который принёс новую память Лебедева, раньше носил бумаги по моим деньгам.
Значит, чужая расписка была не дверью в чужое дело.
Она оказалась дверью в мой собственный карман.
*ab initio (лат) с самого начала
Глава 12
Сквозь сон я слышал, как в окно барабанит дождь пополам со снежной крупой. Я кутался в одеяло с головой, но зябкая сырость все равно находила дорогу к моему телу. Когда утреннее небо посерело рассветом, я выбрался из-под одеяла. Как-то размялся, насколько позволял размер моей клетушки. Кожа зудела, чертовски хотелось принять горячий душ и помыть голову. Свет потихоньку заполнял комнату. Под окном натекла целая лужа, стол снова покрылся черной жирной пылью. Сквозь щели в полу можно было изучать содержимое подпола. Потолок в черных потеках. Не то копоть, не то черная плесень. Или и то, и другое сразу.
Чтобы заставить себя выйти во двор к колонке и умыться, понадобилось собрать всю свою волю в кулак — под утро после ночного дождя со снегом ударил еще и легкий морозец. Последнее, что хотелось делать в подобных условиях — это лезть под ледяную воду.
— На кухне согреюсь, — сказал я сам себе, скинул рубаху и, содрогаясь, облился обжигающе ледяной водой. Умыл лицо, пригладил волосы, рысцой вернулся к себе в комнату. Натянул сероватую рубаху, жилетку и сюртук. Поморщился. После починки старьевщиком тот выглядел чуть лучше, но грязь въелась в эту тряпку так, что банальной щеткой ее уже было не отчистить. После холодной беспокойной ночи все эти, казалось бы, мелочи, изрядно раздражали. Это отнимало ресурсы, пожирало мои силы и внимание.
И если в деле Ведерниковой мы продвинулись, более того, оно показало неожиданные и важные грани, то устроенность моего быта менялась медленно. Слишком медленно. В голове словно опять заворочались упаднические «аркашкины» мысли. Хотелось запереться в своей комнате, закутаться под одеялом, и чтобы меня никто не трогал и не дергал.
Делать это я, конечно же, не стал. Тщательно заправил постель, скрыв теплое шерстяное одеяло под обтерханным прежним. Убрал бумаги в сундук, сложил все самое важное в папку, сунул ее в карман сюртука. Оглядел еще раз свою комнатенку. Да, в целом, все базовое необходимое в ней было — кровать, сундук, стол, табурет. Но для бытового комфорта этого было недостаточно. Сифонящее окно неплохо бы закрыть плотной шторой. Пол застелить толстым половиком. Обзавестись жаровней для обогрева и просушивания.
Примерно с этими мыслями я пришел на кухню, прикидывая, где и как мне раздобыть необходимое. Вот только в этот раз я оказался не один такой желающий. Час, видать, был чуть более ранний, так что за столом кроме меня сидели еще двое мужиков, у печи бородатый конюх сушил портянки, источая неаппетитные запахи. Хлюпающая носом Таська сунула мне в руки миску с щами и куцый ломоть серого хлеба.
— А чего это ты, барин, с утра вот эдак вот руками-то размахивал? — толкнул меня в бок один из дворовых мужиков. — Мух что ли гонял?
— Откудова в его хоромах мухи? — отозвался второй. — Там даже комару развернуться негде!
Мужики засмеялись, прихлебывая такие же щи, как и у меня. Один из них беззлобно хлопнул меня по плечу могучей ручищей.
— Да ты не гужуйся, барин, ты ж знашь, что это мы среди своих токмо шутим, — сказал он.
Они снова засмеялись. Понятно было, что своим меня они не считают. Скорее жалеют. И еще этот разговор мне напомнил о том, что приватность у меня мнимая. Замка на двери никакого нет, даже простой щеколды. А окно так и вовсе словно экран, в которое любой любопытствующий может запросто в любое время заглядывать. И не просто может, а регулярно это делает. И каждое мое движение становится предметом активного обсуждения. Не потому что я для них какая-то там важная персона. Просто один из пунктов «информационной программы».
«Знают двое, знает и свинья», — поморщившись, подумал я и машинально коснулся своей рабочей папки сквозь сюртук.
Когда я почти дохлебал содержимое своей миски, явилась отлучавшаяся Пелагея. Ругнулась на мужиков, мол, засиделись уже, нечего лясы точить, работать пора. А когда они, отбрехиваясь, потянулись на выход, наклонилась ко мне.